Она съ застѣнчивой улыбкой украдкой взглянула на Жадову.
-- Не забывай, что тебѣ вредно много говорить, ласково остановила ее Марья Петровна.
-- Я не буду много говорить. Садитесь; отчего вы стоите? сказала она Булатову.-- Знаете, я скоро уѣду въ Крымъ. Мамѣ уже телеграфировали. Вы пріѣдете лѣтомъ въ Алсу? Пріѣзжайте. Я ихъ всѣхъ зову туда. Съ той минуты, какъ это случилось, я все думаю о Крымѣ. Такъ-бы вотъ сейчасъ туда улетѣла!.. Я тамъ скоро, скоро поправлюсь... Жадовъ говоритъ, что опасности нѣтъ... Мнѣ-бы не хотѣлось умереть. Нѣтъ, нѣтъ! Смерть ужасна... Я считала себя одинокой, покинутой... и вотъ почему въ минуту безумія... Но вѣдь я еще молода... Я такъ мало жила... Я жить хочу...
-- Довольно, довольно, съ испугомъ перебила ее Марья Петровна.-- Уходите, пожалуйста. Такое волненіе и всѣ эти разговоры могутъ только повредить.
Булатовъ ушелъ. Недѣли двѣ-три его совсѣмъ къ ней не пускали. Васюта поправлялась медленно, и только мѣсяца два спустя Людмилѣ Павловнѣ удалось привезти ее, наконецъ, въ Алсу.
XV.
Прошло нѣсколько лѣтъ. Въ одинъ апрѣльскій вечеръ, въ тотъ часъ, когда солнце, заливая малиновымъ свѣтомъ бѣлая стѣны Голубинскаго хутора, клонилось къ закату, Филиппъ Антоновичъ, освѣженный продолжительнымъ послѣобѣденнымъ сномъ, расположился на крылечкѣ, поставивъ предварительно около себя съ одной стороны стаканъ чая, а съ другой -- трубку. Время мало измѣнило его; только сѣдина замѣтнѣе пробилась въ темной, густой бородѣ, да морщинки мелкой, частой сѣткой окружили добродушнне глаза. Положивъ руки на колѣни, онъ безмятежно поглядывалъ по сторонамъ. Степь, еще не выжженная солнцемъ, зеленая, сочная, цвѣтущая, насыщала прозрачный воздухъ запахомъ полыни, мяты и тмина.
-- Еще не видать его? спросила молодая женщина, съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, выходя изъ дома на крыльцо.
-- Нѣтъ; я все смотрю, возразилъ онъ, заслоняя глаза рукой и всматриваясь въ даль, гдѣ желтой лентой вилась почтовая дорога.
-- Какъ долго его нѣтъ, съ досадой промолвила она, поворачивая голову въ ту сторону, въ которую онъ смотрѣлъ.