Только по голосу и по нетерпѣливымъ порывистымъ движеніямъ можно было узнать въ этой статной, полной здоровья и силы женщинѣ прежнюю Васюту. Она выросла, пополнѣла; свѣжій румянецъ игралъ на щекахъ и губахъ; волосы, заплетенные по-старому въ двѣ косы, казались и гуще, и длиннѣе.
-- Вѣрно теперь скоро будетъ, успокоительно замѣтилъ Голубинъ.
-- Ему давно пора быть здѣсь. Пожалуй, что-нибудь случилось!
-- Ну, ну! Ужь и случилось! Не бойсь! Пріѣдетъ! А покажи-ка мнѣ этого пузанчика.
Крошечное, худенькое существо, завернутое въ бѣлое пикейное одѣяльце, ни въ какомъ случаѣ не заслуживало подобнаго названія. Васюта подсѣла къ отцу и раскрыла розовое личико.
-- А знаешь, мамочка, онъ очень на тебя похожъ, промолвилъ Филиппъ Антоновичъ, любовно кивая младенцу, который безсмысленно таращилъ круглые глазенки.
-- Вовсе нѣтъ. Онъ вылитый портретъ отца; тѣ-же глаза, губы, рѣшительно объявила Васюта, подправляя подъ чепецъ торчащіе вверхъ волоса ребенка.-- Мама! крикнула она выходившей изъ сада Людмилѣ Павловнѣ.-- Поди сюда, пожалуйста. На, подержи Колю. Папка уронитъ его. Я пойду на Бобкину могилку. Оттуда вся дорога видна.
Она передала мальчика матери и сбѣжала съ крыльца. Людмила Павловна заняла ея мѣсто.
-- Безпокоится, замѣтилъ Филиппъ Антоновичъ.
-- Напрасно. Онъ писалъ, что въ ночи будетъ. Чего тутъ безпокоиться.