Онъ указалъ на степь.
-- И такъ тоже равнина; да все не то. Главное, воздухъ не тотъ, солнце холодное. А здѣсь -- одно слово благодать.
-- Какъ ты измѣнился! промолвила, наконецъ, Васюта.
-- Постарѣлъ?
Васюта не отвѣчала.
-- Болѣзнь не свой братъ, хоть кого сломитъ. Внутренно, впрочемъ, я все тотъ-же, только... онъ опять улыбнулся,-- огрызаться усталъ; не къ чему, да и зубы притупились.
-- А своимъ цѣлямъ ты не измѣнилъ? робко спросила Васта.
Тѣнь промелькнула на спокойномъ лицѣ Лёвки.
-- Развѣ можно измѣнить тому, что срослось со всѣмъ организмомъ? Измѣна была-бы равносильна смерти... Вотъ отчего съ годами я и понялъ, что поступалъ жестоко, ставя тебѣ въ вину невозможность отказаться отъ того, что тебѣ дорого, чтобы увѣровать въ то, во что я вѣрю. Повторяю, я радъ, что жизнь исправила мою ошибку.
Кровь то приливала въ лицу Васюты, то отливала. Его мягкость будто оскорбляла ее.