-- Какъ такъ, изъ господскихъ?-- не могла я не выразить своего удивленія.-- Значитъ, воруютъ?
-- Да, воруютъ; безъ этого намъ нельзя, совсѣмъ пропадать придется; вѣдь, лѣсу у насъ своего совсѣмъ нѣтъ, а покупать все намъ не въ моготу. Надо избу построить, дворъ, изгородь загородить или вотъ дрова на зиму запасать, откуда все это возьмешь? Вотъ для всего прочаго и снимаешь десятину мелкаго лѣсу, а для избы этотъ лѣсъ уже не годится, а потому безъ воровства трудно обойтись, если мужикъ небогатый. Да это мы, мужики, почитай что и за воровство не считаемъ; вѣдь, лѣсъ ничей, по нашему разумѣнію; его никто не сѣялъ и не садилъ, такъ почему же намъ и не попользоваться маленько?
-- Ну, а если кто попадется, тому плохо будетъ?
-- Извѣстное дѣло! Если накроютъ съ поличнымъ, то дѣло до суда дойдетъ и штрафъ заплатишь, а то можно иногда и откупиться. Но больше такъ случается, что не разыщутъ, кто порубку сдѣлалъ; какъ въ другомъ, а на этотъ счетъ у насъ въ деревнѣ строго: никто своего брата, мужика, не выдастъ.
Кромѣ того, чтобы вынудить того или другаго владѣльца вырубить на продажу свой лѣсъ и, притомъ, за относительно дешевую цѣну, крестьяне по временамъ прибѣгаютъ къ поджогу, потому что обгорѣлыя деревья портятся и засыхаютъ, и тогда владѣлецъ волей-неволей принужденъ бываетъ приступить къ порубкѣ лѣса.
Бываютъ также случаи поджога изъ мести. По этому поводу приведу разговоръ мой съ однимъ крестьяниномъ. Возвратившись изъ своей поѣздки въ городъ около пяти часовъ вечера и порядкомъ проголодавшись, я собиралась обѣдать, какъ вдругъ къ крыльцу кто-то подъѣхалъ и, вслѣдъ затѣмъ, въ комнату вошелъ знакомый крестьянинъ.
-- Что скажешь, Семенъ?-- обратилась я къ нему.
-- Въ твоей милости, матушка. Съѣздимъ ко мнѣ, дочь моя больно плоха.
-- Развѣ она у тебя лежитъ, а не у мужа своего?
-- Нѣтъ, я ее къ себѣ взялъ. Работать уже не можетъ, вѣдь, съ постели не встаетъ, такъ кто же за ней ходить тамъ будетъ, у мужа-то? И попить-то не дадутъ.