Смирновъ напоминаетъ Фоку обстоятельства, при которыхъ происходилъ между ними разговоръ о Китайской стѣнкѣ.
-- Быть можетъ, ген. Фокъ вспомнитъ, что я говорилъ еще ему при этомъ о необходимости дать отдохнуть утомленному, изнервничавшемуся Бандурину...-- "Кого же прикажете назначить?" -- спросилъ меня Фокъ.-- "Другого штабъ-офицера".-- "У меня въ 13 полку остались только капитаны..." Бандуринъ остался... Оборона Китайской стѣнки только выразила на дѣлѣ то, чего желали на словахъ нѣкоторые члены военнаго совѣта.
-- Ничего этого положительно не было,-- заявляетъ рѣзко Фокъ.-- Если бы это было такъ, то ген. Смирновъ, вѣроятно, запасся бы какимъ-нибудь документомъ, письменнымъ предписаніемъ, что ли. Бандуринъ, это -- герой!
Выходитъ, что Горбатовскій, если и не самовольно очистилъ Китайскую стѣнку, стало быть,-- l-ю линію обороны, на которой рѣшено было совѣтомъ держаться во что бы то ни стало возможно долѣе,-- то это было сдѣлано по его представленіямъ, по его настоянію.
Приглашается самъ начальникъ обороны восточнаго фронта.
Генер.-маіоръ Горбатовскій.
-- Двѣ атаки,-- говоритъ онъ -- на Китайскую стѣнку въ этотъ день, 18-го декабря, были отбиты. Но при послѣдней, около 1 часа дня, небольшой отрогъ Скалистаго гребня, очень важный въ тактическомъ отношеніи, былъ все-таки занятъ японцами, и они получили возможность обстрѣливать фланговымъ огнемъ всю Китайскую стѣнку. Бандуринъ, ее защищавшій, нѣсколько разъ доносилъ, что оставаться у Китайской стѣнки нѣтъ возможности,-- отовсюду обстрѣливаютъ... Въ 4 часа дня онъ былъ тяжело раненъ. Когда его проносили мимо меня, онъ сказалъ мнѣ:-- "Прикажите отступать на 2 линію, а я взялъ съ своихъ солдатъ честное слово, что до вечера они продержатся".
Эти слова и видъ раненаго Бандурина такъ меня взволновали, что я сообщилъ объ этомъ коменданту. Но онъ требовалъ держать стѣнку во что бы то ни стало {Въ развитіе этого мѣста своего показанія ген. Горбатовскій напечаталъ въ No 4 "Рус. Инв." слѣдующее письмо въ редакцію этой газеты: "Хотя въ отчетѣ "Рус. Ими." (No 282) мое показаніе передано въ общемъ довольно правильно, но все же при той редакціи, въ которой оно изложено, можно подумать, будто я сказалъ, что соглашеніе полковника Гандурина съ нижними чинами, т. е. взятіе съ нихъ слова держаться до вечера, подорвало въ нихъ духъ для дальнѣйшей обороны. Я этого сказать не хотѣлъ. Можетъ быть даже, что именно этотъ разговоръ полковника Гандурина съ нижними чинами его полка заставилъ ихъ еще продержаться нѣсколько часовъ на Китайской стѣнкѣ, но самъ я уже не могъ вѣрить въ возможность упорной обороны позиціи тѣми нижними чинами, съ которыхъ взято слово держаться только до вечера".}. Но въ это время пришла телеграмма, что начальникъ укр. раіона разрѣшилъ ее очистить. Я сообщилъ объ этомъ коменданту... Онъ попрежнему противился, но когда я сказалъ ему, что начальникъ раіона разрѣшилъ ее очистить,-- онъ согласился. Тогда мы принялись вывозить со стѣнки орудія, снаряды, отводить войска. Они отходили въ удивительномъ порядкѣ и тихо. Но кто-то на оставленной позиціи зажегъ блиндажъ, разгорѣлся пожаръ, и при свѣтѣ его японцы обнаружили наше отступленіе...
-- Я долженъ прибавить,-- сказалъ Горбатовскій,-- что пока начальникомъ сухопутной обороны былъ Кондратенко, я распоряжался на своемъ фронтѣ всѣмъ самолично; съ назначеніемъ же ген. Фока я сталъ играть какую-то странную роль. Изъ его штаба сносились съ моими подчиненными помимо меня, и они стали дѣлать то же самое. Очевидно полк. Гандуринъ снесся прямо со штабомъ укр. раіона о необходимости очистить Китайскую стѣнку, и тамъ, не спросивъ меня, распорядились объ этомъ... То же самое было и въ отношеніи ІІІ-го форта.
-- Свидѣтель вполнѣ подтверждаетъ мое показаніе,-- говоритъ Смирновъ.-- Онъ убѣдилъ меня согласиться на очищеніе стѣнки именно тѣмъ, что разрѣшеніе Стесселя уже получено. Я запросилъ тогда Фока: какъ? что? почему? Отвѣтъ его суду уже извѣстенъ. Что же мнѣ оставалось дѣлать? Отмѣнять приказаніе начальника?