"... умереть мы обѣщали
"И клятву вѣрности сдержали
"Мы въ Ляоянскій бой...
Вечеромъ, часовъ въ 11, въ послѣдній разъ я былъ въ саду у башни Бейтасы съ пріятелемъ, который чуть свѣтъ долженъ былъ уѣхать въ свой отрядъ.
Въ саду было необычно тихо и малолюдно, но хозяинъ ресторана "эвакуироваться" не собирался. Къ нашему столику подошелъ подъесаулъ 1-го сиб. казачьяго полка и, чокаясь съ нами стаканомъ шампанскаго, предлагалъ выпить за успѣхъ. Мы, конечно, охотно приняли тостъ... А онъ вдругъ опустился на стулъ и горячо, взволнованнымъ голосомъ, началъ говорить, что "даже теперь, когда отступленіе кончилось и мы очевидно рѣшаемъ дать подъ Ляояномъ генеральный бой, никто не сказалъ войскамъ, что надо тутъ стоять до конца".-- "Вѣдь это же традиція, славная историческая традиція, говорить съ войсками лично или пламеннымъ приказомъ въ такіе знаменательные дни... А тутъ молчатъ... Никого не видно... Никто не выѣхалъ войскамъ навстрѣчу"...
И онъ со злобой стукнулъ кулакомъ по столику.
-- И другого добраго обычая не соблюли,-- сказалъ поручикъ конной батареи, подошедшій къ столику вслѣдъ за есауломъ,-- молебна не отслуѣсили. Святыни Троицкой но позиціямъ не обнесли.
-- Когда-жъ, теперь уже некогда... И такъ еле передохнуть успѣемъ...
И оба они стали винить Штакельберга, что онъ наканунѣ не отправилъ съ разсвѣтомъ обозы, а двинулъ ихъ только 8 часовъ и тѣмъ затянулъ маршъ всего отряда...
-- Чего добраго и отъ Ляояна отступимъ -- сказалъ кто-то -- вокругъ столика стояла уже кучка офицеровъ.