-- Ну нѣтъ, баста... Довольно -- раздались голоса.
Потомъ, когда событія уже разыгрались, полковникъ ген. шт. H. Н. О., встрѣтившись со мной на Ляоянскомъ вокзалѣ, уже обстрѣливавшемся, разсказывалъ мнѣ, что съ того момента, какъ онъ узналъ о существованіи секретной диспозиціи на случай отступленія, онъ понялъ, что дѣло будетъ проиграно, что мы опять отступимъ, что и въ этотъ моментъ у Куропаткина нѣтъ рѣшимости, нѣтъ увѣренности ни въ себѣ, ни въ войскахъ. Да и откуда было имъ взяться, когда ни самъ Куропаткинъ, ни генералы Сахаровъ и Харкевичъ не посѣтили позицій, не соприкоснулись съ душою войскъ, ихъ оборонявшихъ, и чудесно раскрывавшейся на каждомъ шагу. Они оставались въ вагонахъ, по прежнему имѣли дѣло только съ бумагой донесеній и бесѣдовали съ крупными начальниками частей по телефону, отдавая имъ мелочныя распоряженія, размѣщая отдѣльные батальоны.
Такъ, поздно ночью 16-го августа Куропаткинъ по телефону приказалъ командиру 10-го корпуса занять сопку между Яютчи и Кавлицуномъ двумя батальонами, такъ какъ это ключъ его позиціи...
Какъ будто это генералу Случевскому не виднѣе было на мѣстѣ, а у командующаго арміею въ такую важную минуту не было болѣе крупнаго дѣла, чѣмъ давать своимъ корпуснымъ командирамъ совѣты по элементарнымъ вопросамъ тактики!...
Не знаю, чѣмъ будетъ объяснять свою неподвижность въ эти дни генералъ Куропаткинъ. Одинъ губернаторъ, обвинявшійся въ бездѣйствіи власти во время еврейскаго погрома и въ частности обвинявшійся въ томъ, что не выѣхалъ на площадь и лично не воздѣйствовалъ на толпу громилъ, объяснялъ свое поведеніе тѣмъ, что онъ не могъ оторваться отъ телефона въ своемъ кабинетѣ, который звонилъ непрерывно, такъ какъ съ разныхъ концовъ разные власти по телефону просили у него указаній. Такъ было, вѣроятно, и тутъ.
Могутъ, конечно, замѣтить, что командующій арміей не долженъ былъ рисковать въ эти и важные, и страшные дни своей жизнью. Позволю себѣ съ этимъ положеніемъ не согласиться. Всѣ истинно великіе полководцы, одерживавшіе побѣды, въ извѣстные моменты собой рисковали, ибо этотъ рискъ всегда былъ плодотворенъ. Укажу на Наполеона при Арколѣ, на Суворова, всегда и вездѣ рисковавшаго и многократно раненаго, на Скобелева, никогда не упускавшаго случая дать примѣръ мужества войскамъ и тѣмъ воодушевить ихъ къ беззавѣтному исполненію долга. Конечно, нѣкоторые гибли: Густавъ Адольфъ, Тюреннь, Жуберъ. Но развѣ это всегда лишало ихъ войска побѣды? Развѣ это порою не давало ее? И развѣ даже на побѣжденнаго смерть не надѣвала лавроваго вѣнка? И что намъ изъ того, что нашъ командующій ни разу не былъ раненъ, когда мы проиграли такъ ужасно кампанію, не одержавъ ни одной побѣды?!
Да, наконецъ, и подъ Ляояномъ рисковать можно было умѣючи.
Бой кипѣлъ не съ одинаковымъ напряженіемъ во все время на всемъ фронтѣ: утромъ 17 августа было особенно горячо въ центрѣ, менѣе на правомъ флангѣ и на лѣвомъ; къ вечеру 17-го горячо стало на правомъ флангѣ и напряженность боя здѣсь все возрастала до самаго отхода съ передовыхъ позицій, 18-го числа въ 3 корпусѣ было тише, а въ 10-мъ и совсѣмъ тихо... {О 17 корпусѣ я не говорю, такъ какъ въ немъ мнѣ въ эти дни быть не удалось.} Да, наконецъ, неимовѣрно различна степень опасности для тѣхъ, кто стоитъ на позиціяхъ, и для тѣхъ, кто ѣдетъ вдоль ихъ. И если бы командующій арміей проѣхалъ по фронту только трехъ корпусовъ: 1-го и 3-го сибирскихъ и 10-го армейскаго, занимавшихъ сравнительно небольшой районъ, онъ понялъ бы многое, чего онъ не понималъ, сидя въ своемъ вагонѣ, чего не чувствовалъ по телефону и чего не могли ему передать въ своихъ донесеніяхъ начальники частей. Я не говорю уже о томъ благотворномъ впечатлѣніи, которое произвелъ бы на войска, только что отбившія атаку, видъ вождя, авторитетъ котораго стоялъ еще довольно высоко... Сознаніе, что ими руководитъ теперь самъ Куропаткинъ, а не Штакельбергъ и не Засуличъ, еще глубже укрѣпило бы ихъ вѣру въ успѣхъ... Впрочемъ войска не такъ нуждались въ этомъ моральномъ воздѣйствіи, въ этомъ непосредственномъ общеніи съ своимъ вождемъ, сколько послѣдній. Объ этомъ свидѣтельствуетъ хотя бы слѣдующій фактъ, сообщенный мнѣ 19 числа двумя ранеными офицерами, капитаномъ 33-й вост.-сиб. стрѣлк. полка Л. и поручикомъ 4-й батареи 1 вост. сиб. стрѣлк. артил. бригады Н. Они говорили мнѣ, что еще 18 августа, въ 3 часа дня, получено было приказаніе отступать, но войскамъ объ этомъ не объявлять. Приказаніе это было до такой степени неожиданно, что не знали, какъ приступить къ его исполненію...
А пока медлили,-- пришло увѣдомленіе, что приказаніе 007, отступленіи сдѣлано ошибочно и что безъ особаго приказанія (?) отступать не слѣдуетъ. Стало быть о немъ все-таки думали!? И это въ то время, когда войска, отбивъ всѣ атаки, считали себя уже побѣдителями и ждали только приказа перейти въ наступленіе. На позиціяхъ ясно всѣми чувствовалось, что энергія противника надломлена, увѣренность его въ себѣ поколеблена, его силы и средства борьбы подходятъ къ концу.
Сообщая вечеромъ 17-го августа штабу сосѣдняго, 10-го корпуса (я какъ разъ въ это время былъ тамъ) о результатахъ боя за день 3-го сибирскаго корпуса -- что передовая высота, взятая утромъ японцами, ими очищена, что на лѣвомъ флангѣ корпуса отбиты безчисленныя атаки японцевъ, командиръ его, ген.-лейт. Ивановъ прибавлялъ: "Потери огромны, но и бодрость духа еще огромна. Всѣ убѣждены, что мы никогда не отступимъ "