Вызывается очередной ординарецъ и посылается впередъ узнать о положеніи дѣлъ.
-- Донесеніе привезете на фортъ No 4; мы туда поѣдемъ,-- говоритъ ему вслѣдъ Куропаткинъ. И когда онъ исчезаетъ въ темнотѣ, Куропаткинъ трогаетъ своего коня... Мы переѣзжаемъ дорогу и цѣлиной ѣдемъ на фортъ No 4-й. Мы ѣдемъ въ темнотѣ, лишь порой освѣщаемые и ослѣпляемые вспышками молніи. Справа бой затихаетъ. На фонѣ ружейной трескотни уже выдѣляются теперь отдѣльные орудійные выстрѣлы, и они становятся всѣ рѣже и рѣже.
Мы ѣхали впередъ сперва довольно бойкой рысью, но потомъ остановились, свернули направо, опять остановились, вернулись назадъ, поѣхали влѣво... Фортъ No 4-й видимо намъ не давался въ руки. А тутъ еще и ливень насъ догналъ. Мы остановились въ полѣ, во мракѣ, какъ сбитая съ толку отара, не зная, что дѣлать, гдѣ укрыться отъ дождя, который не оставилъ уже на насъ ни одной сухой нитки, доказавъ лишній разъ, что всѣ "непромокаемыя" пальто промокаютъ. Послѣ короткаго совѣщанія и непродолжительныхъ новыхъ поисковъ дороги на фортъ No 4-й рѣшено было ѣхать въ Ляоянъ, который свѣтилъ намъ огоньками станціи и поѣзда командующаго арміей. По дорогѣ Куропаткинъ остановился у какихъ то интендантскихъ складовъ и вошелъ въ маленькій деревянный сарайчикъ, свѣтившійся единственнымъ окномъ. Говорятъ, тамъ въ это время находился генералъ Зарубаевъ. О чемъ они совѣщались и что было рѣшено въ этомъ совѣщаніи, въ то время мнѣ осталось неизвѣстнымъ.
Промокшіе, продрогшіе, усталые и унылые, мы вернулись въ Ляоянъ, темный, мрачный и безлюдный. Штабъ уже выѣхалъ. Въ отчетномъ отдѣленіи квартирмейстерской части мнѣ показали телеграмму, отправлявшуюся въ Петербургъ. Она содержала нѣкоторыя стратегическія соображенія командующаго арміей, но о ходѣ боя въ теченіе дня не говорила ни слова. Очевидно въ немъ не разобрались и его себѣ не представляли.
Смутное предчувствіе надвигающейся бѣды росло во мнѣ все сильнѣе. Оно зародилось еще тамъ, на полѣ, подъ пихтами китайскаго кладбища, гдѣ я разсчитывалъ увидѣть, какъ полководцы руководятъ сраженіями. Но я не видалъ. Наша группа съ генераломъ въ сѣромъ кителѣ на бѣломъ конѣ во главѣ, по свое.чу удаленію отъ поля битвы, по своему пассивному отношенію къ ней, по этимъ мимолетнымъ, случайнымъ, подчасъ мелкимъ и ненужнымъ замѣчаніямъ и распоряженіямъ походила больше на группу туристовъ, выѣхавшихъ любоваться эффектнымъ, грандіознымъ зрѣлищемъ, чѣмъ на штабъ командующаго арміею, на средоточіе ума, воли и сердца сражающейся арміи. Еще тамъ, глядя на молчаливую, сутуловатую фигуру Куропаткина, на спокойствіе, вѣявшее отъ нея, я думалъ: "этотъ человѣкъ или очень хорошо разсчиталъ свою игру и увѣренъ въ успѣхѣ ея, или же онъ ровно ничего не понимаетъ въ сложной обстановкѣ битвы".
Послѣдующія событія показали, что я былъ ближе къ истинѣ, кажется, во второмъ моемъ предположеніи.
Въ столовой штаба насъ собралось три-четыре человѣка. Съ трудомъ буфетчикъ утолилъ нашъ волчій аппетитъ и мы, усталые и молчаливые, скоро разошлись.
Штабная площадь была темна. Дождь стихъ -- и на южномъ фронтѣ опять уже трещали ружья.
-- Вотъ неугомонные!-- ворчалъ полковникъ Карцевъ, направляясь со мной на ночлегъ въ одинъ изъ безхозяйныхъ теперь домиковъ.