Куропаткинъ подзываетъ къ себѣ генерала Маслова, исполнявшаго до сихъ поръ въ Ляоянѣ обязанности начальника гарнизона. Масловъ спѣшившійся, какъ вся уже почти свита Куропаткина, подходитъ къ его стремени и, приложивъ руку къ большому козырьку своей фуражки, слушаетъ, что говоритъ ему командующій арміей. Онъ говоритъ приблизительно слѣдующее: -- "Ну вотъ, теперь и вашъ чередъ насталъ. Вы остаетесь по прежнему начальникомъ гарнизона. На вашу долю выпадетъ много трудовъ и опасностей, но я на васъ надѣюсь. Вы останетесь въ Ляоянѣ до конца..."
-- Что это значитъ?-- смущенно думаю я, стоя у дерева на одномъ уровнѣ съ командующимъ арміей, съ трудомъ улавливая выраженіе его лица въ сумракѣ вечера, жадно ловя его слова и торопливо занося ихъ въ свою книжку, на листахъ которой я уже съ трудомъ различаю въ темнотѣ начертаніе словъ.
Подъѣзжаютъ нѣсколько ординарцевъ.
Любимый сотрудникъ Куропаткина, полк. Сиверсъ при свѣтѣ пламени спички читаетъ ему донесенія. Отдѣльныя слова ихъ жадно ловятся, связываются между собой и оживленно комментируются свитой.
-- ..Говорятъ, генералъ Штакельбергъ проситъ свѣжую бригаду, чтобы перейти въ наступленіе... Говорятъ, у японцевъ уже нѣтъ патроновъ. Ихъ упорство сломлено и ихъ обозы начинаютъ уже отходить къ Айсяндзяну...
Но и Штакельбергу отказано, какъ было отказано утромъ Случевскому.
-- Николай Николаевичъ,-- раздается голосъ Куропаткина, зовущаго Сиверса,-- напишите генералу Зарубаеву, чтобы онъ послалъ на подкрѣпленіе красноярцевъ батальонъ тобольцевъ съ толковымъ штабъ-офицеромъ.
Сиверсъ пишетъ, а Куропаткинъ, покуривая папиросу, говоритъ собравшимся у его стремени офицерамъ свиты своимъ спокойнымъ, немного тягучимъ голосомъ.
-- Богъ дастъ, завтрашній день будетъ для насъ такой же хорошій, какъ нынче, а послѣзавтра мы ихъ и погонимъ.
Я слышу это отчетливо своими ушами и радуюсь. Вѣдь у насъ еще резервъ не тронутъ.