Прошли еще версты три, перевалили небольшой хребетъ и стали спускаться въ низину. Пахнуло сыростью. Въ лощинѣ горѣли огни и надъ нею стояла пелена тумана -- неясный гулъ бивака. Длинные ряды повозокъ, длинныя коновязи, гурты скота, ряды палатокъ, тамъ и сямъ дымящіеся костры и вокругъ нихъ черные силуэты людей. Это ночевалъ какой-то обозъ.
Лавируя среди повозокъ, людей и лошадей, мы выбрались въ деревню Кутятцзы.
-- Есть тутъ хорошая фанза?-- спрашивали мы проводника-китайца.
-- Ю -- односложно отвѣтилъ онъ и повелъ въ какую-то улицу.
Остановились передъ каменной оградой, ворота которой были заперты. Стали звать -- не отвѣчаютъ, стучать -- не открываютъ. Попробовали вышибить ворота -- не поддались. Но бойкій мальчуганъ-кадетъ нашелъ лазейку-щель и смѣло забрался во внутрь, чтобъ снять засовы.
Общими, соединенными усиліями ворота растворили. Мы въѣхали во дворъ, слѣзли съ коней и пошли въ фанзу, изъ которой навстрѣчу намъ шли уже хозяева. Они не выражали протеста и, видимо, покорились факту нашествія въ ихъ домъ.
Казаки тащили уже откуда-то пучки гаоляна лошадямъ, разсѣдлывали ихъ, варили себѣ чай, а мы, назначивъ выступленіе въ пять часовъ утра, укладывались спать на каны.
-- Вы знаете,-- говорилъ мнѣ неугомонный корнетъ,-- война насъ освѣжитъ. Сонъ въ грязной китайской фанзѣ, лишенія походной жизни, голодъ, мучительная жажда, свистъ пуль, все это вернетъ намъ вкусъ къ жизни и цѣну ея благъ. Долго и безпрепятственно пользуясь ими, мы утратили пониманіе ихъ цѣнности. Все стало обычно и пошло. Все извѣдано и все пріѣлось. Но теперь, проболтавшись мѣсяца три на войнѣ, побывавъ по предыдущей своей дѣятельности въ разныхъ передрягахъ, поголодавъ и поскучавъ другою скукою, я опять начинаю любить жизнь. Я хочу вернуться цѣлымъ, но съ крестомъ, конечно, съ мечами и бантомъ, двумя, тремя крестами, чѣмъ больше, тѣмъ лучше. И я ихъ заслужу. Безъ "номера" я не уѣду. Война -- славная школа характеровъ. И я хочу взять отъ нея все, пережить всѣ труды, всѣ лишенія, всѣ опасности. Они мнѣ не страшны, ибо я знаю, что страшнѣе ихъ пресыщеніе жизнью,-- ибо я вѣрю, что если живъ останусь, то міръ, и люди и вся жизнь покажутся мнѣ краше прежняго.
И, пожелавъ мнѣ спокойной ночи, онъ натянулъ на себя короткое лѣтнее пальто, свернулся калачикомъ и черезъ минуту спалъ безмятежнымъ сномъ человѣка, разгадавшаго смыслъ и цѣль жизни.
Иванъ Федоровичъ и кадетъ, тѣ давно уже спали. Надо было и мнѣ засыпать, но множество новыхъ пережитыхъ ощущеній роилось въ головѣ, мѣшалось съ прошлымъ, и я уснулъ съ послѣднею мыслью, что завтра начнется что-то новое, великое, грозное, важное...