-- Вы знаете, они ужасные притворщики и хитрецы, эти китайцы,-- говоритъ Иванъ Федоровичъ, придерживая коня, чтобы поравняться со мною.-- Помню одинъ такой случай. Съ разъѣздомъ пришли мы въ одну деревушку, зашли въ фанзу и просимъ китайца быть нашимъ проводникомъ. Обѣщаемъ хорошо заплатить. Да они и сами знаютъ, что безъ платы мы ихъ услугъ не принимаемъ. Китаецъ отказывается. Пригрозили тогда полушутя, полусерьезно, что заставимъ вести себя его старуху мать. Это подѣйствовало. Какъ добрый сынъ, онъ соглашается и идетъ съ нами -- до перваго ущелья... А тамъ юркнулъ въ него, какъ мышь, и исчезъ въ темнотѣ. Знаемъ только, что гдѣ-нибудь тутъ притаился, поблизости. Но пойди, разыщи его въ этой тьмѣ кромѣшной. Опять рѣшаемся тогда воздѣйствовать на его сыновнее чувство. Отправляемъ казаковъ взять и силою привести къ намъ старуху. Тѣ, конечно, черезъ десять минутъ приволокли "бабушку". Объясняемъ ей, что такъ какъ сынъ ея насъ обманулъ, то поведетъ насъ она. Пусть зоветъ сына на выручку. Старуха завопила, но пошла. Добрую четверть часа кричала она безъ перерыва одно какое-то слово, пронзительно, жалобно, слезно... Сына ли звала, насъ ли проклинала -- не знаемъ. Но сынъ не откликался, не шелъ. Зналъ, каналья, что мы не японцы и не умѣемъ быть строгими до конца. Они бы старуху повѣсили, а мы прогнали ее черезъ двѣ версты къ чорту!
Проводники наши шли теперь рядомъ и перебрасывались короткими фразами, изъ которыхъ мы уловили слова "ибенъ" (японцы), "Артуръ", "Ляоянъ". Рѣчь шла, очевидно, о войнѣ, и такъ какъ характеръ ея, тонъ и значеніе намъ были непонятны, то имъ и приказано было молчать. Видя, что на нихъ обратили вниманіе, китаецъ опять затянулъ: "капитанъ... капитанъ... капитанъ"... и опять сталъ хромать. Ему погрозили нагайкой.
Мы шли теперь широкою долиною. Справа скаты горъ покрыты были лѣсомъ, а слѣва были голы и только тамъ и сямъ вершины ихъ вѣнчали то башня, то кумирня. Луна взошла высоко и лила свой тихій, мягкій свѣтъ на живописную долину.
Ночь обворожила насъ своею прелестью, своею тишиною, а мѣрный шагъ коней, мѣрное покачиваніе въ сѣдлѣ убаюкивали наши думы. И уже не острое, жуткое чувство одиночества и безсилія, а тихая, сладкая грусть закрадывалась въ сердце.
Я и корнетъ далеко опередили отрядъ. Усталые проводники не поспѣвали за нашими лошадьми. И совсѣмъ забывъ, что мы "на войнѣ", корнетъ запѣлъ тихимъ голосомъ старый, знакомый романсъ, полный смысла и. значенія, полный стараго очарованія въ этой манчжурской дали.
Разстались мы...
Но завтрашній день могъ быть послѣднимъ -- и пережитое, вся эта гамма чувствъ, остывшихъ и кипящихъ, въ феерической обстановкѣ этой дивной лунной ночи, на фонѣ этой оригинальной природы съ памятниками чуждаго быта, получала какое-то особое значеніе и волновала насъ обоихъ, какъ сладкій сонъ, какъ волшебная, страшная сказка, конца которой мы не знаемъ, и не знаемъ, близокъ онъ или далекъ.
Къ намъ подскакалъ Иванъ Федоровичъ, чтобы сказать, что часъ уже поздній, лошади пріустали, а до бивака отряда осталось верстъ двѣнадцать.
-- Не лучше ли заночевать въ ближайшей деревнѣ?
Не все ли это было равно людямъ, жившимъ душой въ этотъ мигъ такъ далеко отъ войны и Манчжуріи...