Слѣва зеленѣетъ поле, и на немъ высятся бѣлые полотняные городки -- биваки войскъ и обозовъ. Вотъ та оригинальная рамка, въ которую вставлена была картина военнаго торжества -- славы славнымъ. Стоятъ боевые полки и, пожалуй, дивятся, что не видать врага, что не слыхать его канонады и что смерть не рѣетъ надъ ихъ головами. Шесть мѣсяцевъ такъ было,-- и привыкли люди. А теперь умытые, во все лучшее одѣтые, на вычищенныхъ лошадяхъ, они стоятъ и ждутъ себѣ тріумфа, славы. И чудно имъ. Непривычно! И казачья душа волнуется, пожалуй, больше, чѣмъ передъ лицомъ врага въ бою.
Тамъ и сямъ надъ фронтомъ вѣютъ разноцвѣтные значки съ желтыми, зелеными и бѣлыми каймами. Въ темныхъ кожаныхъ чехлахъ величаво стоятъ надъ рядами знамена, сверкая на солнцѣ золотомъ своихъ копій. Легкій вѣтеръ раздуваетъ ярко-желтый флагъ генерала Мищенко...
И вотъ, передъ строемъ полковъ и батарей выѣхалъ онъ самъ на конѣ, блеснулъ шашкой и со взмахомъ ея бросилъ полкамъ звучную команду:
-- Шашки вонъ!
А затѣмъ -- повернулъ коня и понесся навстрѣчу командующему арміей.
Во главѣ большой свиты тихо ѣдетъ къ полкамъ генералъ-адъютантъ Куропаткинъ.
Придержалъ коня, принялъ рапортъ и направился къ правому флангу.
Ѣдетъ онъ по фронту полковъ и пытливо смотритъ въ казачьи лица, будто спрашивая ихъ: "Есть ли еще порохъ въ пороховницахъ, не изсякла ли казачья доблесть?"...
И читаетъ въ отвѣтъ: