"7) Казаку Павлу Трухину нѣсколькими сабельными ударами перерублена шея, при чемъ разрушены всѣ мышцы, пищеводъ, дыхательное горло и самый позвоночникъ. Голова держится только на кускѣ кожи.
"На этомъ основаніи, говорилось въ заключительной части акта, комиссія пришла къ заключенію, что казаки, подвергшіеся нападенію и получившіе поврежденія огнестрѣльнымъ оружіемъ, лишавшія ихъ возможности бѣжать или защищаться,-- были звѣрски добиваемы японцами холоднымъ оружіемъ.
"Фактъ нанесенія японцами ранъ уже лежащимъ нашимъ раненымъ подтверждается показаніями раненаго хорунжаго Токмакова и сотника Зимина. Первый заявилъ на перевязочномъ пунктѣ, что, получивъ двумя пулями рану въ правую ногу, онъ упалъ въ ровъ и потерялъ сознаніе; когда же очнулся, увидѣлъ бѣгущаго японскаго солдата, который произвелъ въ него съ трехъ шаговъ три выстрѣла, раздробившіе лѣвую руку въ плечѣ и поранившіе шею. Сотникъ Зиминъ, случайно находившійся на бивакѣ 4-д сотни, видѣлъ во время своего отступленія, какъ японцы рубили лежавшихъ, оставшихся на бивакѣ, раненыхъ саблями и слышалъ крики послѣднихъ о помощи {Актъ этотъ подписали: отрядный врачъ, ст. сов. Зороастровъ; старшій врачъ 1-го Верхнеудинскаго полка Гнилосыровъ; старшій врачъ 1-го Читинскаго полка лекарь Варламовъ; врачъ 1-й Забайкальской казачьей батареи Станкевичъ; старшій врачъ No 6-й летучаго отряда Краснаго Креста д-ръ медицины Лебедевъ; старшій врачъ 12-го сибирскаго Барнаульскаго полка Валицкій; военный корреспондентъ "Правительственнаго Вѣстника" подполковникъ Апушкинъ, штабсъ-капитанъ 3-й конно-артиллерійской батареи Потрцкій и, какъ очевидецъ, сотникъ 1-го Аргунскаго казачьяго полка Зиминъ.}".
* * *
Теплая лѣтняя ночь опускалась на землю, когда мы разошлись, окончивъ эту тягостную работу. Я поспѣшилъ уйти подъ свое дерево, гдѣ разостлана была моя бурка. Усталый и потрясенный всѣмъ, что видѣлъ, слышалъ и пережилъ за день, я сталъ смотрѣть въ далекое, тихое, ясное небо, что сіяло надо мною сквозь листву вѣтвей миріадами звѣздъ. Такимъ оно было вчера, такимъ, можетъ быть, будетъ завтра, но не всѣ, кто имъ любуется сегодня, будутъ любоваться завтра. Мнѣ вспомнились убитые, изрубленные люди. Уже сейчасъ, сегодня нѣтъ никого возлѣ ихъ труповъ... Ночь, какъ могильная тьма, уже окутала ихъ своимъ мракомъ и скрыла изъ глазъ тѣхъ, кто еще вчера хлебалъ съ ними вмѣстѣ изъ походнаго котелка горячую кашицу, чаевалъ, смѣялся, печаловался и вспоминалъ о станицѣ, о домѣ. Теперь у этого котла заняли мѣсто другіе...
Съ пригорка, на которомъ я лежалъ, внизу, въ лощинѣ виднѣлись огни костровъ бивака, то тянувшихся къ облитому луннымъ сіяніемъ небу длинными красными языками, то бросавшихъ въ него столбы дыма или снопы искръ. Вокругъ костровъ виднѣлись силуэты людей и слышался смутный шумъ отъ жизни тысячей людей и лошадей.
Несмотря на боевой, тревожный день, жизнь затихала медленно.
Мой vis-à-vis, генералъ Толмачевъ, командиръ бригады оренбургскихъ казаковъ, все еще о чемъ-то тревожился. Подъ навѣсомъ листвы его дерева вспыхиваетъ огонекъ, онъ зажигаетъ свѣчу и зоветъ своего ординарца, хорунжаго Медвѣдева.
-- Доносятъ, что на Далинскомъ перевалѣ слышны орудійные выстрѣлы...-- говоритъ генералъ Толмачевъ.-- Поѣзжайте и къ утру разузнайте, въ чемъ дѣло. Съ пути доносите, если что узнаете отъ встрѣчныхъ разъѣздовъ, отъ постовъ летучей почты...
Медвѣдевъ исчезаетъ во тьмѣ. Слышно, какъ онъ расталкиваетъ своего заснувшаго вѣстового, зоветъ вахмистра конвойной сотни, какъ сѣдлаютъ лошадей... Сонныя лошади, сонные люди... Словно какое-то чудовище ворошится за спиною, за деревомъ... Наконецъ, все готово, всѣ сѣли на коней, захрустѣли вѣтви подъ конскими ногами, зашелестѣли прошлогодніе сухіе листья, звякнуло стремя о стремя -- и я вижу, какъ на скатѣ одинъ за другимъ вырисовываются силуэты всадниковъ... Они ѣдутъ гуськомъ, медленно, осторожно -- и постепенно исчезаютъ во тьмѣ лощины, словно скатываются внизъ... Топотъ коней замираетъ, теряется въ общемъ смутномъ шумѣ бивака...