Тихо у насъ на пригоркѣ, подъ сѣнью деревьевъ, среди могилъ чужого намъ народа. Все спитъ -- и только шатеръ генерала свѣтится слабымъ зеленоватымъ свѣтомъ.
-- Когда онъ спитъ?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
11 іюня.-- День отдыха,
Я проснулся въ 5 1/2 часовъ чуднаго лѣтняго утра съ тѣмъ же вопросомъ, съ которымъ заснулъ: "когда онъ спитъ?"
У наскоро и грубо сколоченнаго стола сидѣлъ уже подъ деревомъ близъ своего шатра генералъ Мищенко и что-то писалъ.
Въ 9 час. утра назначены были похороны жертвъ боя, все казаковъ 4-й сотни, изрубленныхъ въ Сяньдею. Подъ горою, за бивакомъ, выстроился въ пѣшемъ строю развернутымъ фронтомъ Читинскій полкъ. Передъ фронтомъ его поставили убогій деревянный столикъ, взятый изъ брошенной китайской фанзы. На столъ поставили чей-то походный небольшой образокъ и передъ нимъ затеплили одинокую тонкую восковую свѣчу. Но самый храмъ, гдѣ должна была совершаться печальная служба отпѣванія на полѣ брани убіенныхъ воиновъ, былъ величественъ и великолѣпенъ. Его стѣнами были горы, ихъ живописью былъ уборъ природы, куполами -- высившіяся сопки и сводомъ -- небо, голубое, все пронизанное лучами золотого солнца.
Тѣла убитыхъ лежали теперь въ рядъ передъ столомъ, завернутыя въ цыновки изъ соломы, долженствовавшія замѣнять имъ гробъ.
Пришелъ священникъ Барнаульскаго полка, пришелъ самъ Мищенко и весь его штабъ, раздалась команда -- "Шапки долой, на молитву!" -- и хоръ трубачей заигралъ "Коль славенъ..."
Полились торжественные, величаво-спокойные звуки этого гимна. И жизнь всего бивака замерла, пока они лились и уносились въ голубое небо, туманя взоры слезами умиленія и скорби, волнуя сердце и щемя его неясной болью.