Вечеръ былъ чудесный, тихій, теплый,-- и Божій міръ былъ такъ хорошъ, что исчезало представленіе о войнѣ, и самому себѣ казалось страннымъ, что ѣдешь воевать, видѣть смерть другихъ и встрѣтить ее гдѣ-нибудь для себя.
Мы пересѣкали обширную долину, замкнутую съ двухъ сторонъ цѣпями горъ,-- воздѣланную, зеленѣвшую, съ разбросанными тамъ и сямъ группами деревьевъ, отдѣльныхъ фанзъ и селеній.
Тысячелѣтнимъ мирнымъ трудомъ вѣяло отъ этихъ полей) которыя теперь, по праву войны, безжалостно топтали наши кони. Длинный рядъ поколѣній хозяевъ этихъ полей утучнилъ ихъ почву своимъ потомъ при жизни и своимъ прахомъ по смерти. Объ этомъ молчаливо свидѣтельствуютъ передъ нами небольшіе холмики-могилки, осѣненные листвою нѣсколькихъ деревьевъ, а тамъ, гдѣ холмъ осѣлъ -- маленькіе каменные столбики и плиты.
Мнѣ нравится этотъ китайскій народный обычай: погребать человѣка въ той землѣ, которую онъ воздѣлывалъ при своей жизни,-- отдать ей и по смерти всѣ свои соки, свою плоть и кровь. Онъ трогателенъ, этотъ обычай, онъ практиченъ, ибо создаетъ необычайную въ народѣ "крѣпость землѣ" -- идеальное единеніе съ нею человѣка.
И вотъ мы добрались до горъ, втянулись въ лабиринтъ ихъ и кажется, что затеряемся въ немъ, въ этомъ хаосѣ голыхъ вершинъ, каменистыхъ глубокихъ ущелій и переваловъ, по которымъ узкой лентой вьется наша дорожка. На вершинѣ ихъ, въ благодарность ли чуждому намъ богу за благополучный путь, въ умилостивленіе ли его, кто-то настроилъ эти кумирни,-- маленькіе домики, похожіе подчасъ скорѣе на скворешники, изъ оконъ и дверей которыхъ выглядываетъ грубое, страшное лицо божества. Предъ нимъ маленькая чашечка, когда-то полная риса. Но рисъ растащили птицы, а вѣтеръ занесъ ее до краевъ сѣрой пылью.
Мы выѣзжаемъ снова на равнину, минуемъ бивакъ пѣхотнаго полка,-- шумный, говорливый, полный жизни и движенія,-- минуемъ тихую китайскую деревню, въ которой все, кажется, вымерло, и снова втягиваемся въ широкое на этотъ разъ ущелье. День былъ близокъ къ концу -- и дали уже были неясны. Навстрѣчу намъ отъ сѣрой горы отдѣлилась фигура и, подойдя, приложила руку къ козырьку фуражки.
-- Вы что тутъ подѣлываете?-- спрашиваемъ мы его, пожимая руку.
-- Да вотъ стою здѣсь на заставѣ съ полуротою. Хунхузы, говорятъ, тутъ водятся. На-дняхъ семерыхъ нашихъ солдатъ на посту ночью вырѣзали. Ну, и поставили полуроту. Стою цѣлыя сутки. Скука. Одинъ. Съ солдатами наговорился, папиросы всѣ выкурилъ, не одолжитъ ли кто-нибудь изъ васъ? Приходится обирать проѣзжающихъ,-- говоритъ онъ, смѣясь.
Ему сейчасъ же отсыпали десятка полтора.
-- А вамъ не пора ли спустить часового внизъ?-- спрашиваетъ дѣловитый Иванъ Федоровичъ, кивая головой на часового, фигура котораго рѣзко проектировалась съ вершины сопки на фонѣ неба, тогда какъ подошва ея тонула уже въ сумракѣ.