Результаты набега были невелики и выразились в уничтожении нескольких интендантских складов, нескольких продовольственных транспортов (всего 800 повозок), в разрушении на большом протяжении телеграфной и телефонной линии, в истреблении двух японских рот, изрубленных казаками, и в захвате двух пулеметов и 234 пленных{195}. [316]

Размах набега опять был скован соображением необходимости сохранить конский состав для будущих решительных операций армии. Но все же, как первый частичный успех после мукденского поражения, он поднял несколько дух армии, тем более что в течение его несколько раз обнаружился явно страх японской кавалерии столкнуться с нашей{196}.

Занятие Сахалина, богатства которого так давно прельщали японцев, ждали со дня на день в течение всей кампании. В сущности, с момента их господства на море это был для них совсем бесплатный приз. Остров совершенно не был приготовлен к обороне. Гарнизон его составляли 5 местных батальонов, несколько отрядов, сформированных из ссыльнопоселенцев и каторжников, и 16 орудий. Командный состав его совершенно не отвечал боевым требованиям, имея более административный и хозяйственный опыт. Во главе его не сочли даже нужным поставить строевого генерала, а оставили командование в руках губернатора острова генерал-лейтенанта Ляпунова, старого военного юриста по специальному образованию. Укрепленных пунктов не было. Шанцевого инструмента было мало. Обоз имелся не при всех частях. Пушки были старые, и для запряжки их не хватило лошадей. Огнестрельные и продовольственные припасы доставлены были на остров перед самой высадкой японцев и значительную часть их пришлось уничтожить за невозможностью увезти в глубь острова{197}.

Для захвата Сахалина японцами была сформирована 15-я дивизия генерала Харагучи{198} (12 батальонов, 1 эскадрон, 18 орудий и 1 пулеметное отделение -- всего 14 тыс. человек), посажена на суда в Хакодате и 22 июня под прикрытием эскадры Катаока (2 броненосца, 7 крейсеров, 2 канонерки и 30 миноносцев) двинута к посту Корсаковскому. 24 июня японцы здесь высадились.

Наши незначительные силы, разделенные на 9 небольших отрядов, не имея одного определенного плана, действовали разрозненно и не могли, конечно, противостоять [317] движению японцев вглубь острова. Для ведения партизанской войны, какую предлагал штаб Приамурского военного округа, никакой подготовки сделано не было -- и наши маленькие отряды сдавались один за другим. Все это завершилось капитуляцией главных сил 19 июля у села Онор{199}.

Теперь японцы могли уже при переговорах о мире требовать уступки этого острова как территории, завоеванной ими. И, действительно, с этих пор переговоры о мире пошли более уверенным ходом.

Начались же они тотчас после Цусимы. Роль посредника принял на себя президент Северо-Американских Соединенных Штатов Рузвельт. 26 мая он обратился к правительствам России и Японии с нотою, в которой говорилось:

"Президент чувствует, что настало время, когда в интересах всего человечества следует попытаться положить конец страшному и прискорбному столкновению между двумя державами. Президент чувствует, что всемирный прогресс задерживается войною между двумя великими народами, и хотел бы побудить русское и японское правительства не только в их собственных интересах, но и в интересах всего цивилизованного мира начать непосредственные переговоры друг с другом. Президент изъявляет свою готовность сделать все, что окажется в его силах... хотя бы в смысле устройства свидания между представителями России и Японии".

Предложение это было благосклонно принято обеими сторонами, но прошло почти полтора месяца, прежде чем уполномоченные России и Японии выехали для встречи в Америку. В течение этого времени на все лады комментировался один вопрос: о размерах требований победительницы. Печать всего мира рекомендовала Японии умеренность. О том же взывала к своему народу и японская официозная газета "Кокумин". Но она была одинока. Другие японские газеты продолжали быть воинственно настроенными. "Хи-хи-симпо" предостерегала от излишнего оптимизма; "Дзёминри" советовала не доверять дипломатии; "Хо-си" убеждала японский народ воспрепятствовать мирным переговорам; "Нити-нити" требовала энергичного продолжения войны, -- и вся японская печать диктовала следующие условия мира: три миллиарда контрибуции, присоединение [318] Сахалина, Камчатки, Уссурийского края, Приморской области, аренда Ляодуна и Порт-Артура, срытие Владивостокских укреплений, права собственности на Восточно-Китайскую ж. д. и т. д.

Известия о подобных требованиях Японии волновали, конечно, русское общество, и это волнение, эта тревога за будущее сказались в ряде всеподданнейших адресов. Так, богодуховское дворянство выражало уверенность, что не иссякла еще русская сила и доблесть, что есть еще порох в наших пороховницах, и заявляло, что не требует пощады, не хочет позорного мира. Воронежские ремесленники также просили Государя "довести войну до конца и не заключать позорного для России мира". Хабаровская городская дума "от лица жителей Приамурья" не допускала мысли, что "русское царство признает себя побежденным и согласится на территориальные уступки и на уплату контрибуции". Духовенство 5 округа оренбургской епархии устами 30 000 населения, "готового положить живот свой за родного Царя и многострадальную Русь", умоляло не заключать "позорного для России мира". С выражением своих патриотических чувств общество обращалось и к вождям нашей армии на Дальнем Востоке. Так, московское мещанство и московские ремесленники послали генералу Линевичу телеграммы с выражением уверенности, что русская армия постоит еще за честь России и позорного мира не будет.