В свою очередь и армия, в лице своих вождей, когда вопрос о мире стал на реальную почву, обращалась к русскому обществу с выражением своего протеста против мира. Генерал Куропаткин в телеграмме на имя предводителя московского дворянства выразил сожаление по поводу происходящей будто бы агитации земства и городов в пользу мира и высказал свою уверенность в нашей конечной победе. Командир одного корпуса, покрывшего себя славою в эту войну, просил представителя печати довести до всеобщего сведения, что "никакие неудачи не в силах сломить решимости чинов корпуса в будущих боях довести борьбу с упорным врагом до конца и во что бы то ни стало [319] победить его". Главнокомандующий генерал Линевич был в полном соответствии с этим настроением своих армий. "Я солдат, -- сказал он корреспонденту французской газеты "Le Journal", -- и должен исполнить приказание Его Величества, но всем нам будет тяжело покинуть занимаемые нами позиции. Весьма вероятно, что начатые переговоры окончатся ничем, и тогда придется убедиться в нашей бесконечной способности к сопротивлению". А Государю он всеподданнейше донес "в опровержение газетных слухов, будто армия наша совершенно окружена", что "никогда она не была в опасном положении, и фланги наши никогда еще не были обойдены японцами", что "несколько раз порывались они придвинуться ближе, но никогда им этого не удавалось", что "дух войск внушает своему вождю полное доверие и что "армии вполне готовы к выполнению тех задач, которые могут им представиться".
На все эти патриотические обращения Государь Император изволил ответить: "Русские люди могут положиться на Меня. Я никогда не заключу позорного или недостойного великой России мира".
Главным уполномоченным России на предстоявших переговорах был назначен Председатель Комитета министров статс-секретарь Витте{200}. "Близко знакомый с общим положением дел, -- говорилось в правительственном сообщении по этому поводу, -- статс-секретарь Витте несомненно будет стоять на высоте возложенного на него Всемилостивейшим доверием чрезвычайной важности поручения, всеми силами ограждая интересы России".
6 июля Витте выехал из Петербурга. Его проводы носили совершенно интимный характер, лишенный всякой официальности и торжественности. Народ отсутствовал. Народ безмолвствовал в сознании, что это "суд удаляется постановить приговор".
Иначе, торжественно и пышно, провожали из Токио в Вашингтон первого уполномоченного Японии барона Комура и его сотрудников. Микадо обратился к ним с особым посланием, в котором предлагал им "всецело посвятить [320] себя осуществлению возложенной на них задачи", он принял их затем в особой аудиенции и чествовал завтраком. Местный дипломатический корпус дал им прощальный обед. Кабинет министров и весь генералитет собрались проводить их на вокзал; многотысячная толпа кричала им "банзай"{201}.
9 июля Витте прибыл в Париж, 14 на пароходе "Kaiser Wilhelm" отбыл из Шербурга в Америку и 20 числа того же месяца прибыл в Нью-Йорк. 23 июля уполномоченные России и Японии сошлись на нейтральной палубе американского броненосца "Mayflower'a", познакомились, выслушали молча тост хозяина-президента, замечательный только тем, что в нем Япония впервые названа была "великою державою", и направились в Портсмут, где в стенах морского арсенала должен был решиться вопрос о мире, -- и 24 совещания начались.
Нашему главному уполномоченному пришлось, прежде всего, озаботиться ограждением международного достоинства России от ряда бестактных выходок японских дипломатов, проявивших на первых шагах большую заносчивость победителей. Так, барон Комура потребовал себе первенства на официальном приеме у президента -- и получил его только как ранее прибывший в Америку, в дальнейшем лее оно всюду предоставлено было России как старой, общепризнанной "великой державе", имеющей в Вашингтоне своим представителем посла, а не посланника, как Япония. Затем барон Комура, заподозривший достоинство и широту полномочий представителей России, "забыл" в отеле свои сертификаты, оказавшиеся написанными на одном лишь японском языке, без перевода их на французский и английский. С русско-американской простотой Витте успокоил японских дипломатов, намеревавшихся ехать за своими документами в отель, заявлением, что верит им на слово, а на другой день предъявил по этому поводу ноту и потребовал занести этот инцидент в протокол. Однако на "забывчивости" поведение японских дипломатов не остановилось, и в том же заседании барон Комура, в ответ на речь Витте, [321] сказанную по-французски, начал говорить по-японски. Тогда и наш уполномоченный перешел с международного дипломатического языка на свой родной -- русский.
28 июля японцы предъявили свои условия мира: возмещение Японии военных расходов (контрибуция), уступка Сахалина, выдача русских военных судов, укрывшихся в нейтральных портах, ограничение морских сил России на Дальнем Востоке, уступка арендных прав на Ляодунский полуостров, включая Порт-Артур и Дальний, очищение Маньчжурии, обратная уступка Китаю всех привилегий, приобретенных Россией, признание Россией принципа "открытых дверей" в Маньчжурии, уступка линии ж. д. от Харбина до Артура и доставление японцам прав рыболовства в территориальных водах к северу от Владивостока.
Первые четыре пункта этих требований были решительно отвергнуты нашим первым уполномоченным. Тщетно Комура утверждал, что международный обычай лишает требование контрибуции оскорбительного характера. Витте, признавая обычай, обязывавший побежденного оплатить победу своего соперника, энергически заявил, что "Россия еще не побеждена, война еще не кончена, и ее конец может быть не похож на ее начало. Но, -- добавил Витте, -- признавая принципиально, что всякое действие, направленное к благу русских подданных, должно быть оплачено, Россия согласна щедро и беспрекословно возместить Японии все ее расходы по перевозке, содержанию и лечению пленных". Также тщетно добивался Комура выдачи русских военных судов, укрывшихся в нейтральные порты. Витте назвал это беспримерное в летописях международных отношений требование "намеренно оскорбительным" и выразил удивление, как оно, прямо противоречащее принципам международного права, могло возникнуть. Комура возразил, что он исходит из факта разоружения русских судов не по доброй воле, а вследствие преследования их японскими военными судами. "Основа такого определения и неприемлема, и неприлична, -- резко сказал Витте. -- Должно принимать в соображение единственно бесспорный [322] и имеющий значение в международном праве факт разоружения в нейтральных портах, предоставляющий военным судам права частной собственности".
Еще резче отверг Витте требование ограничить размер морских сил России в Тихом океане. "События уже ограничили их, -- сказал он. -- Этот факт Россия признает, но она не согласна подписать отказ от права, исходящего не от какой-либо земной власти". И, наконец, по вопросу об уступке Сахалина Витте сказал, что "уступка каждой пяди земли, не составлявшей к тому же повода к войне, являлась бы признанием России побежденной. Основным же положением переговоров о мире, прочном и почетном, является сознание, что Россия во всей совокупности ее государственных сил и средств не побеждена".