То же самое приходится сказать и о другой крупной составной части нашей вооруженной силы на Дальнем Востоке -- казачестве. Несомненно, это -- также "прекрасный материал". Но черты его характеристики, разбросанные изобильно в книге А. Квитки "Дневник забайкальского офицера в русско-японскую войну 1904-1905 гг." обнаруживают ясно, как мало заботились у нас до войны о поддержании на должной высоте того, что должно было служить "глазами и ушами" армии.
Например, в Уссурийском казачьем полку накануне выступления в поход обнаружилось, что "большинство казаков не умело ни стрелять, ни владеть шашкой, не знало ни конного, ни пешего строя, а офицеры недостаточно подготовлены". Походное снаряжение мобилизованных полков 2-й очереди Забайкальского казачьего войска свидетельствовало о большой беззаботности войскового начальства: "Ни у одного из казаков не оказалось запасной подковы". Недостатки обучения и воспитания второочередных полков в мирное время сказались на войне в неумении их действовать в горах (горное эхо вводило их в заблуждение, и они атаковали сопки, не занятые неприятелем), в неумении быстро переправляться через реки (переправа через Тайцзыхе, требовавшая не более двух часов времени, заняла пять часов), в недисциплинированности на походе (даже идя ночью для внезапной атаки деревни, они болтали без умолку), в небрежном несении караульной службы, в вялой стрельбе в бою, в склонности к панике.
И как нижние чины действительной службы были лучше запасных, так и казаки 1-й очереди были лучше взятых со льготы. "Обученные и в хороших руках (напр., ген. Мищенко), они, по мнению г. Квитки, были расторопны и в храбрости не уступали никому"{58}.
К сожалению, этих "хороших рук" было мало в прямом и переносном смысле. Некомплект офицеров, ставший хроническим явлением нашей армии, вызвал к жизни такие суррогаты офицерского корпуса, как "зауряд-прапорщики" [73] и "прапорщики запаса". Первыми, после крайне нетрудного испытания "в грамотности", делались на время войны толковые фельдфебели и унтер-офицеры, отбывшие срок своей действительной службы; вторыми -- после такого же нетрудного испытания в "военных науках" -- делались интеллигенты, отбывшие воинскую повинность. Специальная военная подготовка тех и других была очень слаба, но у первых все-таки, пожалуй, лучше. Это были в сущности настоящие "солдаты", для которых военная служба была и призванием, и ремеслом. Их связи с армией были кровные, прочные -- и за честь носить офицерские погоны они честно платили своей кровью, своей жизнью. Вторые же, в громадном большинстве, и в офицерском мундире оставались адвокатами, учителями и чиновниками разных ведомств. Их идеалы, интересы, вкусы и характеры были чужды войне, армии и военной службе, с которыми их связывал лишь временами тяжелый принудительный долг гражданина.
Эти две группы "прапорщиков" еще более увеличивали разнообразие нашего офицерского корпуса, состоявшего нормально из трех категорий: питомцев кадетских корпусов и военных училищ; питомцев учебных заведений гражданских ведомств, окончивших особые военно-училищные курсы, и, наконец, лиц, не окончивших сполна ни военных, ни гражданских средних учебных заведений и ставших офицерами, пройдя курс юнкерских училищ. Такое разнообразие в воспитании и образовании нашего офицерского корпуса, конечно, значительно понижало число лиц, на которых в трудную минуту можно было положиться и которым можно было дать ответственное боевое поручение.
К тому же "русские начальники всех рангов, -- по замечанию германского военного агента при нашей армии майора барона Теттау, -- привыкли, чтобы их опекали, боялись ответственности и, не воспитанные, а скорее, даже подавленные в духе самодеятельности, избегали принимать самостоятельные решения". [74]
"Неуверенность в победе", о которой доносил генерал-адъютант Куропаткин, объяснялась также общим сознанием нашей неподготовленности к войне, сознанием превосходства в этом отношении нашего противника. Так, например, в армии широко было распространено мнение, несомненно, неблагоприятно отражавшееся на ее духе, что японцами, благодаря прекрасной организации военного шпионства, еще до войны хорошо изучен театр военных действий. Мы же, фактические хозяева в нем, имели карты местности только южнее Ляояна, но и они, с потерей нами этого пункта, утратили свое значение; район же между Ляояном и Мукденом освещен был очень плохо, а карт местности севернее Мукдена и вовсе не было{59}. Наши офицеры-рекогносцеры во время войны то и дело "открывали Америки", а войска то и дело натыкались в походе на неведомые и трудно проходимые перевалы, а в бою -- на "проклятые сопки"{60}.
Все эти недостатки в "духе" и боевой подготовке нашей армии усугублялись еще недостатками ее организации.
В то время как японская армия представляла стройную систему, в основу которой положен был принцип тождества составных частей, и ее дивизии являлись гибкими, подвижными организмами, обладавшими всеми средствами для ведения самостоятельных операций сообразно всем условиям театра войны, наши корпуса, дивизии и даже полки были чрезвычайно разнообразны по своему качественному и количественному составу, являясь продуктами не вдумчивой и прочно сложившейся организации, а наскоро сделанной импровизации. Во главе их стояли иногда "случайные" начальники. Так, например, войсками 3-го сибирского корпуса пришлось командовать командиру 2-го (генералу Засуличу), а войсками 2-го -- командиру 3-го (генералу Стесселю). Полки 9-й восточносибирской стрелковой дивизии, сформированные из рот остальных полков, представляли пестрый конгломерат отдельных войсковых частей, не имевших единства ни в степени обученности и боевой подготовки людей, ни в навыках и приемах действий [75] и управления, ни в боевых и товарищеских традициях. В остальных полках "чужими" были третьи батальоны, сформированные из войск Европейской России.
Значение связи между духом и организацией прекрасно было формулировано еще в начале войны генералом Мищенко.