Каков бы, однако, ни был этот план по своим достоинствам, для успешного своего осуществления он нуждался прежде всего в скрытности его от противника, а затем в энергичном, решительном, настойчивом и смелом исполнении. Ни того, ни другого не было. Мы открыто скупали в течение первой половины сентября у китайцев тысячи лошадей и повозок, тысячами нанимали их самих в возчики войсковых тяжестей, спешно вербовали среди них переводчиков и проводников, знакомых с путями предстоявшего наступления, скупали скот, зерно и сено, заказывали китайским шорникам в Мукдене тысячи вьючных седел, указывая тем на предстоявший поход в горы, -- словом, мы делали все, чтобы рекламировать предстоящее наступление, словно хотели устрашить врага размерами своих сборов "в поход". И китайцы, научившиеся за семь месяцев войны понимать, для чего так много в одно место собирается войск, свозится припасов и приходит поездов то с красным крестом [223] на вагонах, то с пылающей гранатой{120}, -- конечно, далеко разносили весть обо всех этих приготовлениях русских.
Наконец, о наступлении много говорили в войсках, ибо его стали ждать, как реванша, тотчас по отступлении от Ляояна. Разговоры эти усилились, когда корпуса стал объезжать главный полевой священник армии и служить как бы напутственные молебны. И, наконец, толки и слухи получили вполне определенную почву и форму, когда в войсках получился приказ командующего армией, помеченный 19 сентября (No687), возвещавший им о том, что "уже настало желанное и давно ожидаемое всей армией время идти самим вперед, навстречу врагу", что "пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы Маньчжурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление".
Итак, от внимания японских шпионов, которых было немало среди китайского населения Мукдена -- поставщиков, проводников, переводчиков, -- не могло ускользнуть намерение наше перейти в наступление. Разгадать план его помогла им случайность. В схватке около Далинского перевала, происшедшей накануне перехода нашего в наступление, убит был, по словам сэра Гамильтона, "русский штабной офицер", на теле которого японцы нашли "подробные приказы Куропаткина, предписывавшие Штакельбергу обойти правое японское крыло и двигаться прямо на Ляоян". Куроки, в руки которого попали эти бумаги, сейчас же сообщил их содержание маршалу Ойяме. Последний первоначально отнесся было к ним скептически, однако, когда ему было дополнительно сообщено, со слов "надежного шпиона", что значительные русские отряды перешли реку Хунхе 4 и 5 октября н. ст. (21 и 22 сентября ст. ст.) и что большая колонна движется от Фушуна прямо на юг, он понял опасность и 8 октября н. ст. (27 сентября ст. ст.) отдал, как рассказывает сэр Гамильтон, строжайший боевой приказ, какой когда-либо отдавался такой большой армии: армии должны, по возможности, стараться [224] сосредоточить свои силы на своих позициях и быть готовыми к контратаке, как только представится удобный случай"{121}.
В ожидании этого случая японские армии заняли следующее положение: Куроки двумя резервными бригадами занял перевалы на пути от Фушуна к Бенсиху; 2-я дивизия заняла Тумынлинский перевал; гвардейская и 12-я стали на позициях восточнее Янтайских копей, а три резервные бригады -- южнее их; южнее тех же копей сосредоточилась армия Нодзу (3 дивизии и 1 резервн. бригада), а южнее деревни Янтай -- армия Оку (3 дивизии и 3 резервных бригады). Кавалерийский отряд генерала Акиямы, прозванного "японским Мищенко" (7 полков, 3 батареи и 1 полк пехоты), прикрывал левый фланг. Таким образом, против нашей армии, напоминавшей в своем наступлении руку с растопыренными пальцами, Ойяма собрал свои войска в кулак. Собрал -- и ждал, когда в развитии своего наступления русские колонны и отряды разойдутся радиусами по фронту шириною до 50 верст и тем сведут к нулю свой численный дотоле перевес.
Наше наступление началось 21 сентября. Первым выступил Восточный отряд, которому предстоял более дальний и кружной путь -- в обход правого фланга японцев. Он двинулся тремя колоннами: правая (1-й сибирский корпус и часть 2 сибирского корпуса) шла на Баньяпузу; средняя (3-й сибирский корпус) -- на Каотайцзы и левая (кавалерия генерала Ренненкампфа и пехотная дивизия генерала Экка) -- на Бенсиху.
На следующий день, 22 сентября, двумя колоннами двинулся на юг и Западный отряд; правая колонна (17-й армейский корпус) шла западнее линии ж. д., левая (10-й корпус) -- восточнее ее.
Наступление развивалось медленно и велось неэнергично. Уже 23 сентября вечером войска Западного отряда были остановлены командующим армией на реке Шахе и вместо демонстративных атак неприятеля, долженствовавших отвлечь его внимание и силы от нашего Восточного отряда, [225] они два дня занимались укреплением своих позиций. Это после горделивого-то заявления, что "настало время подчинить японцев нашей воле"! Между тем противник, еще не уяснивший себе плана наших действий и до некоторой степени застигнутый нашим наступлением врасплох, отступал по всему фронту перед нашими войсками, не оказывая нигде упорного сопротивления. Однако это обстоятельство не только не вдохновило генерала Куропаткина на более энергичное и смелое ведение операции, но, напротив, как раз в это время у него возникло опасение, как бы японцы не прорвали нашего стратегического фронта между Западной и Восточной группами войск.
Считая наличность конного отряда генерала Мищенко с приданной ему бригадой пехоты (из состава 10 корпуса) недостаточно надежной связью между ними, командующий армией, чтобы парализовать возможность этого прорыва, выдвинул из общего резерва 4-й сибирский корпус и образовал из него вместе с отрядом генерала Мищенко и бригадой генерала May среднюю группу. Таким образом, в самом начале операции, в первоначальные ее расчеты внесено было существенное изменение, сразу же сократившее вдвое силы общего резерва армии, долженствовавшего парализировать случайности и в решительный момент, на решительном пункте поля сражения усилить боевую часть.
Между тем средняя колонна Восточного отряда, достигнув деревни Каотайцзы, неожиданно уперлась здесь в стену, о которую затем разбились все ее усилия продвинуться далее. Это была вершина Ляотхелаза, прозванная потом солдатами "проклятой сопкой" и не обозначенная на картах, розданных войскам для наступления{122}.
Занятая 9-й ротой и охотничьей командой 24 восточносибирского стрелкового полка она не была оценена по достоинству штабом 3 сибирского корпуса, и потому обладание ей не было своевременно закреплено за нами. Японцы двумя батальонами сбили 26 сентября с Ляотхелазы нашу роту и охотничью команду, прочно ее заняли целой бригадою [226] с горными пушками и пулеметами, усилили ее природные оборонительные свойства окопами и в следующие дни отразили с нее и ее отрогов все атаки 3 сибирского корпуса.