Откладывая движение на выручку Порт-Артура еще на месяц и называя это "более быстрой выручкой", генерал Куропаткин едва ли сознавал действительное положение Артура. На это указывает и неверная оценка им как бездействия [235] противника, так и своего собственного положения. Вот что он писал в том же донесении по этому поводу.
"Если в этот месячный срок японцы сами перейдут в наступление, то, отразив его, мы перейдем в наступление немедленно. Заняв позиции на Шахе, мы получили значительные выгоды, ибо даже в случае неудачи за нами находится сильно укрепленная Мукденская позиция, на которой мы можем остановить японцев до подхода к нам всех подкреплений. Мы расширили район для довольствия наших армий, охранили Мукден с его могилами от разрушения (!) и -- что тоже весьма важно -- прикрыли Фушунские каменноугольные копи, где собрано до пяти миллионов пудов угля. Ныне, в течение октября и ноября, до самых копей проложена ветка в 42 версты, и уголь уже поступает на железную дорогу. Кроме того, мы приступили к прокладке полевой железной дороги от фушунской ветки по направлению к Далиаскому перевалу для облегчения довольствия войск восточной группы как ныне, так и особенно при наступлении вперед".
"Мы деятельно готовимся к переходу в наступление, -- заключает Куропаткин свое донесение, -- подвигая вперед все необходимые нам запасы, организуя перевязочные средства, подготовляя средства для принятия до 50 тысяч раненых. Позиции наши укрепляются, проводятся большие колонные пути".
Предполагая, что японцы ранее овладения ими Порт-Артуром перейдут в наступление, генерал Куропаткин, очевидно, совершенно не придавал значения неоднократным сообщениям наших различных агентов, что японцы прежде всего и во что бы то ни стало хотят взять Порт-Артур, что овладение им (а не Мукденом с его могилами) есть дело национального самолюбия, национальной чести Японии. Иначе он понял бы, что центр тяжести войны лежит на Квантуне, что армия Ойямы есть только огромная ширма, прикрывающая осаду Артура, и что действия против Маньчжурской армии до падения Артура -- только грандиозная демонстрация. В результате этих заблуждений мы потеряли Артур как раз ко времени предположенного для его выручки наступления.
Глава восьмая.
Порт-Артур
16 сентября в Порт-Артуре была получена депеша генерала Куропаткина, извещавшая об исходе Ляоянского сражения. Хотя она и заканчивалась уверением, что, "несколько пополнив убыль в войсках и в артиллерийских запасах и усилившись первым корпусом", он, генерал Куропаткин, в начале сентября перейдет "в энергичное наступление", но этому новому обещанию "скорой", "сильной" и "энергической" выручки уже более не верили. По крайней мере, "душа" осажденной крепости -- и на этот раз прибавим -- ее совесть генерал Кондратенко уже через два дня после получения вышеупомянутой депеши, 18 сентября, написал генералу Стесселю следующее замечательное письмо:
"В настоящее время, пока Порт-Артур держится, наши неудачи на других театрах войны нельзя еще считать особенно унизительными, но если к этим неудачам присоединится потеря Порт-Артура и находящегося здесь флота, то, в сущности, кампания безвозвратно проиграна и наш военный неуспех принимает унизительные для нашего государственного достоинства размеры. Рассчитывать на своевременную выручку Порт-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно. Единственным почетным выходом является заключение теперь, до падения Порт-Артура, мирных условий, которые несомненно можно до падения Порт-Артура установить не унизительными для народного самолюбия. Очень вероятно, что Государю доносят о событиях, освещая их несколько в разрез с действительностью. Истинное, правдивое верноподданническое донесение, может быть, устранит большую беду от нашей родины. Посему, как высший представитель здесь государственной власти и лицо, облеченное царским доверием, не признаете ли [238] вы возможным шифрованной телеграммой на Высочайшее Имя донести об истинном положении дела здесь, на Дальнем Востоке. Настоящее письмо мое и написано только в виду постоянного сердечного отношения вашего ко мне и моей глубокой уверенности в необходимость такого шага для блага России".
Этим письмом генерал Кондратенко обнаружил не только большое гражданское мужество и большой государственный ум, широко и смело охватывавший события, но и почти пророческую прозорливость.
Накануне боев на Шахе он писал в Порт-Артуре, что "наш военный неуспех принимает унизительные размеры". И, действительно, неудачный исход нашей попытки перейти в наступление был, несомненно, унизительнее нашего победоносного отступления от Ляояна. А затем размер и унизительный характер наших неудач все прогрессирует: капитуляция Порт-Артура, мукденский погром и "Цусима" со сдачей в плен эскадры Небогатова. В неясных, смутных образах, быть может, все это уже носилось пред духовным взором Кондратенко, но они недоступны были прозрению Стесселя, человека совсем иного склада, иного духа. Последний сказал Кондратенко по поводу его письма, что писать Государю не может. Тогда для Кондратенко осталось лишь дороже продать свою жизнь и заставить японцев дороже купить обладание крепостью.