Начавшаяся таким образом война окончена была Японией вполне успешно, и при заключении мира она потребовала от Китая уплаты контрибуции, признания независимости Кореи и уступки ей Ляодунского полуострова вместе с Порт-Артуром, взятым штурмом. Против последнего требования заявили протест Германия, Франция и Россия, -- и Япония со злобой в сердце должна была ему подчиниться. По Симоносекскому договору 5 апреля 1895 г. Ляодун и Порт-Артур остались во власти Китая.

Японский народ был возмущен этим вмешательством европейцев в дела Азии: его национальное самолюбие было оскорблено, его тщеславию "победителя" был нанесен удар, сознанию силы были поставлены границы. Однако проповедь принципа "Азия для азиатов" не встретила сочувствия и поддержки в правящих и интеллигентных сферах японского народа. Ими ясно сознавалось, что собственными средствами отомстить не скоро удастся. А мщения требует душа народа. Кому же мстить? Франция и Германия [26] непосредственно не соприкасаются с Японией и не внушают опасения в том смысле, что для округления своих владений они вдруг пожелают присоединить к себе архипелаг Японских островов. Другое дело -- Россия! Ей все твердят: "Ты третий Рим! Ты третий Рим!" И она охотно это слушает, охотно верит в свое мировое назначение и, действительно, ширится, растет, катится огромною волною по великому азиатскому материку. Она ближе всех других держав к Японии -- и этой своей близостью она опаснее всех других. И потому на нее именно обрушилось всего сильнее, всего полнее негодование Японии за симоносекскую обиду.

Казалось бы, к этому шуму японской печати, к этим страстным речам ненависти, раздававшимся в Японии с трибун парламента и политических клубов, нам надлежало прислушаться и так или иначе с ними считаться. Но мы и на этот раз остались слепы и глухи к тому, что происходило на Японских островах. Мы жили, словно зачарованные горделивыми стихами:

Не верь в Святую Русь кто хочет,

Лишь верь она себе самой --

И Бог победы не отсрочит

В угоду трусости людской.

То, что обещано судьбою

Уж с колыбели было ей,

Что ей завещано веками