Студентъ Трофимовъ хочетъ вѣрить, что съ нашей смертью умираютъ только пять нашихъ органовъ воспріятія и можетъ быть начинаютъ жизнь девяносто пять другихъ, болѣе тонкихъ. Но намъ какъ-то ближе и понятнѣе реплика помѣщика Гаева: "все равно умереть"... и невольно воспоминаются при этомъ слова Софокла: "величайшее благо-вовсе не родиться".
Такъ какъ Чеховскіе герои прежде всего русскіе люди, то поэтому черты бытового русскаго трагизма выступаютъ и въ "Вишневомъ саду" на первый планъ. Картина, нарисованная Чеховымъ, поражаетъ насъ своимъ размахомъ. "Въ вишневомъ саду" не одни ужъ неудачники изъ бывшихъ баръ; здѣсь и купцы, и крестьяне, и на всѣхъ на нихъ лежитъ налетъ Чеховской тоски, во всѣхъ чувствуется какой то надрывъ, какое то недомоганіе, ослабленіе чувства бытія -- всѣ, они жертвы среды,-- "обреченные".
Это милые и добрые люди, подъ-часъ наивные, какъ дѣти, мечтатели, склонные къ поэзіи и душевному порыву, но не закаленные для борьбы, не умѣющіе жить,-- какіе то растерянные "недотепы". Это не хищники, не волки, въ богатомъ породами человѣческомъ стадѣ, это люди съ тонкой душевной организаціей, но не приспособленной для скучныхъ пѣсенъ земли, для жизни труда и прозы. И вы чувствуете, что эти люди должны умереть, какъ умираютъ растенія въ несвойственномъ имъ климатѣ, какъ гибнутъ нѣкоторыя породы прекрасныхъ и добрыхъ животныхъ въ жестокой свалкѣ за существованіе, если обстоятельства не измѣнятся въ болѣе благопріятномъ для нихъ направленіи. Всѣ дѣйствующія лица Чехова -- въ противоположность босякамъ -- симпатичны по существу. Это все люди совѣстливые и мучающіеся. Они жаждутъ настоящаго дѣла, но, увы, обречены только говорить хорошія слова о человѣчествѣ, всеобщемъ благѣ и идеалахъ. Имъ самимъ давно надоѣла "фраза". Противъ "словъ" вооружается и студентъ Трофимовъ, удивительно тонко, безпристрастно обрисованный Чеховымъ,-- безъ прикрасъ, но и безъ осужденія, настоящій русскій студентъ,-- хорошій студентъ. Но и отъ этого представителя молодого поколѣнія не многаго дождаться. Онъ тоже только мечтаетъ хорошими словами, а самъ въ 26 лѣтъ еще не кончилъ университета. Его уже два раза исключали оттуда, жизнь уже успѣла его изрядно поломать и хотя онъ и убѣжденъ, что идетъ въ первыхъ рядахъ человѣчества, едва-ли сдѣлаетъ что нибудь утѣшительное. По мѣткому выраженію одного изъ дѣйствующихъ лицъ это "облѣзлый баринъ". Преждевременно отцвѣтшій. Онъ хочетъ быть "выше любви", потому только, что не знаетъ любви и не умѣетъ любить. У него и борода то перестала рости и выглядитъ какъ то смѣшно и некрасиво, словно пухъ, а не борода. Это какой то ссохшійся юноша. "Чистюлька, чудакъ, уродъ",-- возмущается имъ наиболѣе энергичная изъ женщинъ. Хотя и сильно помятая судьбой,-- Раневская, совѣтуя ему влюблятся, любить и сочувствовать тѣмъ, кто влюбляется. Въ стойкой борьбѣ за свои идеалы Трофимовъ не пригоденъ и, конечно, новаго вишневаго сада не насадитъ. Непригодность къ жизни обнаруживаетъ даже горничная Дуняша,-- у нея тоже руки бѣлыя, какъ у барышни и "сама" она стала тревожной и безпокойной. Совершенно не пригоденъ къ дѣлу и конторщикъ Епиходовъ, изъ крестьянъ, какая-то несуразная оглобля деревенская, "двадцать два несчастья", какъ его называютъ. Все у него валится изъ рукъ, ничто ему не дается. Онъ уже начитался книгъ, даже Бокля одолѣлъ, но кромѣ сумбура и безсмыслицы чтеніе ничего не внесло въ его жизнь. Это тоже неудачникъ, убѣжденный, что судьба относится къ нему безъ сожалѣнія, онъ никакъ не можетъ понять, какое ему себѣ выбрать "направленіе" "и потому завсегда носитъ при себѣ "ливольвертъ"...
Въ новомъ освѣщеніи является у Чехова и купецъ Лопахинъ. Это чеховскій купецъ. Его дѣдъ и отецъ были еще крѣпостные. Онъ самъ считаетъ себя "хамомъ"-- чувствуя недостаточность своего образованія. Но безсердечности и кулачества хищничества у него нѣтъ. Правда, онъ срубитъ вишневый садъ, но не онъ виноватъ, если владѣльцы по своему дѣтскому легкомыслію не слушали его совѣтовъ. Онъ какой то совѣстливый кулакъ. Онъ срубитъ садъ, что бы вернуть деньги, и остаться въ глазахъ другихъ дѣловымъ человѣкомъ; онъ даже намѣренно кичится,-- въ полупьяномъ состояніи, тѣмъ, что купилъ все у своихъ бывшихъ господъ, но тоска грызетъ и его душу, что то тянетъ его къ милымъ разорившимся помѣщикамъ-дѣтямъ. "Пусть я хамъ, говоритъ онъ Любови Андреевнѣ,-- главное, чтобы вѣрили мнѣ и чтобы глаза ваши глядѣли на меня, какъ прежде". И какъ хотѣлъ бы онъ, чтобы "измѣнилась наша нескладная несчастливая жизнь". Въ трудѣ и вѣчныхъ хлопотахъ ищетъ онъ забвенія отъ проклятыхъ вопросовъ. Обнаруживая таланты и дѣльца онъ, однако-же, не можетъ устроить свое личное счастье. Въ немъ проглядываетъ невысказанное затаенное чувство къ Раневской. Лопахинъ словно заразился отъ дворянъ какимъ-то недомоганіемъ духа; и надъ его головой вѣетъ скорбью и смертью. Этотъ новый купецъ, склонный къ искусству, поэзіи, утерялъ цѣльность первобытныхъ стяжателей -- хищниковъ; и онъ разбитъ русской жизнью и онъ неудовлетворенъ, и ему нѣтъ простора, чтобы приложить свои крупныя силы къ дѣлу болѣе соотвѣтствующему запросамъ личности, чѣмъ одно накопленіе богатствъ. Разбитость, надорванность, безцѣльность жизни -- вотъ черты, общія всѣмъ дѣйствующимъ лицамъ новой пьесы Чехова.
Это-ли не высоко трагическая картина лежащей на смертномъ одрѣ жизни. И когда во второмъ актѣ "Вишневаго сада" всѣ дѣйствующія лица сидятъ въ полѣ на травѣ, наслаждаясь чуднымъ ароматнымъ вечеромъ и дивнымъ пейзажемъ, невольно вспоминается раньше уже выраженная въ "трехъ сестрахъ" о нашей природѣ мысль:-- Лопахинъ говоритъ: "иной разъ, когда не спится, я думаю",-- Господи, ты далъ намъ громадные лѣса, необъятныя поля, мы сами должны бы по настоящему быть великанами.
"Вишневый садъ" наиболѣе полная картина современной драмы русской жизни,-- самое нѣжное и поэтическое изъ всѣхъ произведеній Чехова. Эта пьеса болѣе всѣхъ другихъ требовала новыхъ формъ сценическаго воспроизведенія, новой игры, новой читки, новой техники, новой mise en scène'ы, новыхъ символическихъ пріемовъ исполненія и обстановки (не натуралистической). Но это уже заслуга не Чехова, а его геніальнаго товарища по искусству -- Станиславскаго, который нашелъ тона для Чеховской драмы, съумѣлъ найти новые техническіе пріемы для выявленія невидимыхъ слезъ, горя, нашелъ экспрессію для не выразительнаго, не экспрессивнаго трагизма жизни, лежащей на смертномъ одрѣ,-- и тѣмъ создалъ новую эру въ театральномъ дѣлѣ {Объ заслугахъ театра чит. К. И. Арабажинъ. Московскій художественный театръ и новая драма, "Театръ и искусство" 1908 года 14 Ноября, и "Исканія новыхъ путей въ театрѣ". Иллюстр. двухнедѣльникъ прилож. "Правдѣ жизни" No 1 за 1909 г.}.
"Вишневымъ садомъ" на высотѣ расцвѣта закончилась литературная дѣятельность Чехова. Въ воздухѣ замерли звуки музыкальной элегіи, но долго еще будетъ звучать скорбная гармонія ихъ въ русской душѣ. Оглядываясь назадъ, чувствуешь, какую громадную роль сыгралъ Чеховъ въ предреволюціонной Россіи. Пѣвецъ сумерекъ, тоски и увяданія, онъ непрерывно взывалъ къ жизни и свободѣ...
И невольно рисуется намъ иной образъ... изъ Метерлинка... Прологъ къ "Пеллеасу и Мелиссандѣ". Большія ворота на запорѣ. Огромный желѣзный замокъ. У входа стражъ, и семь молодыхъ дѣвушекъ (символы искусства) настойчиво требуютъ у стража: откройте двери, откройте двери!
Сторожъ увѣряетъ, что еще рано. Но дѣвушки не вѣрятъ ему, и еще громче раздаются ихъ голоса -- откройте двери! Тамъ море плещетъ, тамъ солнца восходъ. Откройте двери!
И кажется, что къ этой огромной двери, наглухо запертой, принесли гробъ съ спящей царевной,-- изъ русской сказки -- этимъ символомъ русской жизни, лежащей въ гробу. На стражѣ -- рутина, старый режимъ. И слышится нѣжный, кроткій голосъ Чехова:-- откройте двери! пока еще не поздно, откройте двери!