Иванъ Ивановичъ Гимша -- Гималайскій справедливо говоритъ: "а развѣ то, что мы живемъ въ городѣ, въ тѣснотѣ, пишемъ ненужныя бумаги, играемъ въ винтъ, развѣ это не футляръ? А то, что мы всю жизнь проводимъ среди бездѣльниковъ, сутягъ, глупыхъ и праздныхъ женщинъ, говоримъ и слушаемъ разный вздоръ -- развѣ это не футляръ?". А развѣ герой другого разсказа ("Крыжовникь"), уйдя изъ города и, устроивъ себѣ сомнительное блаженство уединенной и замкнутой жизни, развѣ онъ не замкнулся въ футлярѣ. И закрывши глаза и прячась отъ жизни, люди не хотятъ видѣть, что "вокругъ царитъ наглость и праздность сильныхъ, невѣжество и скотоподобіе слабыхъ,-- кругомъ бѣдность, невозможная тѣснота, вырожденіе, пьянство, лицемѣріе, вранье... Между тѣмъ во всѣхъ домахъ и на улицахъ тишина, спокойствіе; изъ пятидесяти тысячъ живущихъ въ городѣ, ни одного, который бы вскрикнулъ, громко возмутился и т. д."
Въ русскомъ человѣкѣ нѣтъ энергіи, нѣтъ чувства собственнаго достоинства ("Торжество побѣдителей"), нѣтъ самостоятельности мнѣній. Въ разсказѣ "Хамелеонъ" околоточный съ забавной непосредственностью переходитъ отъ одной точки зрѣнія на виновную собаку -- къ другой, въ зависимости отъ того, кому она принадлежитъ. Одни говорятъ, что-это собака его превосходительства, и околоточный становится трогательно ласковъ къ собакѣ, черезъ минуту является сомнѣніе въ принадлежности собаки его превосходительству, и околоточный дѣлается грубъ.
Ни сильныхъ порывовъ, ни знанія, ни умѣнія трудиться,-- ничего нѣтъ у русскаго человѣка. Лѣнь и апатія. Докторъ Чебутыкинъ, какъ вышелъ изъ университета, такъ ничего никогда и не читалъ. Знаетъ, что былъ какой-то Добролюбовъ, а что онъ писалъ -- не помнитъ, совершенно не помнитъ. Медицину онъ совершенно забылъ, и подъ ножомъ у него умираютъ больные.
Докторъ Астровъ тоже плохо знаетъ свое дѣло. Студентъ Трофимовъ никакъ не можетъ кончить университетъ.
Никто не умѣетъ и не хочетъ работать.
"Странное существо -- русскій человѣкъ, говорилъ Чеховъ Горькому: въ немъ, какъ въ рѣшетѣ, ничего не задерживается... Въ юности онъ жадно наполняетъ душу всѣмъ, что подъ руку попало, а послѣ тридцати лѣтъ въ немъ остается какой то сѣрый хламъ; что-бы хорошо жить, по человѣчески, надо-же работать! Работать съ любовью съ вѣрою... А у насъ не умѣютъ этого... Архитекторъ, выстроивъ два три приличныхъ дома, садится играть въ карты, играетъ всю жизнь, или-же торчитъ за кулисами театра. Докторъ, если онъ имѣетъ практику, перестаетъ слѣдить за наукой, ничего кромѣ "новостей терапіи" не читаетъ и въ сорокъ лѣтъ серьезно убѣжденъ, что всѣ болѣзни -- простуднаго происхожденія. Я не встрѣчалъ ни одного чиновника, который хоть немного понималъ бы значеніе своей работы: обыкновенно, онъ сидитъ въ столицѣ или губернскомъ городѣ, сочиняетъ бумаги и посылаетъ ихъ въ Зміевъ и Сморгонъ для исполненія. А кого эти бумаги лишатъ свободы движенія въ Зміевѣ и Сморгони,-- объ этомъ чиновникъ думаетъ такъ-же мало, какъ атеистъ о мученіяхъ ада. Сдѣлавъ себѣ имя, удачный защитой адвокатъ уже перестаетъ заботиться о защитѣ правды, а защищаетъ только право собственности, и играетъ на скачкахъ, ѣстъ устрицъ и изображаетъ собою тонкаго знатока всѣхъ искусствъ. Актеръ, сыгравшій сносно двѣ-три роли, уже не учитъ больше ролей, а надѣваетъ цилиндръ и думаетъ, что онъ геній. Вся Россія -- страна какихъ то жадныхъ и лѣнивыхъ людей; они ужасно много и некрасиво ѣдятъ, пьютъ, любятъ спать днемъ и во снѣ храпятъ. Женятся они для порядка въ домѣ, а любовницъ заводятъ для престижа въ обществѣ. Психологія у нихъ собачья: бьютъ ихъ -- они тихонько повизгиваютъ и прячутся по своимъ конурамъ, ласкаютъ -- пни ложатся на спину и лапки кверху и виляютъ хвостиками. "Тоскливое, холодное презрѣніе звучало въ этихъ словахъ", но это презрѣніе смягчалось тѣмъ особеннымъ Чеховскимъ сожалѣніемъ къ людямъ, тѣмъ и удивительно искренними желаніями имъ добра, которыя составляютъ внутреннюю первооснову творчества Чехова. Читая разсказы Антона Чехова, чувствуешь себя, точно въ грустный день поздней осени, когда воздухъ такъ прозраченъ и въ немъ рѣзко очерчены голыя деревья, тѣсные дома, сѣренькіе люди... Все такъ странно-одиноко, неподвижно и безсильно". Душа Чехова съ безпощадной ясностью освѣщаетъ избитыя дороги, кривыя улицы, тѣсные, грязные дома, въ которыхъ задыхаются отъ скуки и лѣни и отъ безправія жалкіе, ничтожные люди. Глубоко возмущаетъ Чехова общій укладъ русской жизни, полное отсутствіе законности, полное неуваженіе къ ней, одинаково какъ представителей государственной власти, такъ и общества.
Никто не цѣнитъ человѣческаго достоинства, никто не уважаетъ правъ личныхъ: мужикъ не знаетъ и не понимаетъ предписаній закона и твердо увѣренъ, что начальство всегда можетъ повернуть ихъ по своему ("Темнота"). Это -- темнота юридическая. Она проявляется и въ жизни среднихъ слоевъ населенія. Мясникъ Прокофій, на глазахъ кухарокъ, обвѣшиваетъ и обсчитываетъ покупателей. Жена инженера, у которой пропала брошка, требуетъ произвести обыски у прислуги... И всѣхъ раздѣвали до гола и обыскивали. На замѣчаніе мужа -- "по закону ты не имѣешь никакого права дѣлать обыски" -- барыня отвѣчаетъ: "я не знаю вашихъ законовъ, я только знаю, что у меня пропала брошка, вотъ и все. И я найду эту брошку".
И если русскій обыватель и обращается къ закону, пробуетъ твердо опереться на его указанія, то только тогда, когда такимъ путемъ и вопреки нравственному чувству можно устроить какую-нибудь плутню.
Такой характеръ имѣютъ проэкты Боркина купить оба берега рѣки и потомъ угрозой ея запруды сорвать хорошую сумму съ завода, стоявшаго ниже по рѣкѣ.
Уваженія къ человѣку совсѣмъ нѣтъ въ русскомъ обывателѣ. Онъ до сихъ поръ еще вѣритъ въ благородство происхожденія и бѣлую кость. Нечестность, взяточничество, воровство вошли въ плоть и кровь русскаго человѣка. Полозневъ говоритъ, въ разсказѣ "Моя жизнь", что онъ не зналъ въ своемъ городѣ ни одного честнаго человѣка. Его отецъ бралъ взятки и воображалъ, что даютъ ему изъ уваженія къ его душевнымъ качествамъ; гимназисты, чтобы переходить изъ класса въ классъ, поступали на хлѣба къ своимъ учителямъ, и эти брали съ нихъ большія деньги. Жена военнаго начальника во время набора брала съ рекрутовъ; во время набора брали и врачи, а городской врачъ и ветеринаръ обложили налогомъ мясныя лавки и трактиры; въ уѣздномъ училищѣ торговали свидѣтельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали съ подчиненныхъ причтовъ и церковныхъ старостъ; въ городской, мѣщанской, во врачебной и во всѣхъ прочихъ управахъ каждому просителю кричали вслѣдъ: "Благодарить надо!" и проситель возвращался, чтобы дать 30--40 копѣекъ.