Намъ остается разсмотрѣть отзывы польской критики о "Вѣславѣ" и опредѣлить его значеніе въ исторіи польской литературы.
О томъ, что "Вѣславъ" произвелъ очень сильное впечатлѣніе, и молодежь учила его на память, мы имѣемъ опредѣленное свидѣтельство только одного Поля {Fr. Henr. Lewenstam, "Kurs publiczny literatury polskiéj XIX. st.", W. 1867, zesz. 2, стр. 58.}, другіе даютъ болѣе умѣренныя свидѣтельства успѣха "Вѣслава" {Объ этомъ чит. 1-ю главу нашей работы, стр. 47--49.}, и на основаніи ихъ можно сказать, что поэма была встрѣчена довольно безразличными отзывами критики. Умѣренныя похвалы представителей всѣхъ литературныхъ партій {Козьминъ, Мохнацкій, Дмоховскій, Моравскій, Грабовскій.} доказываютъ безцвѣтность и незначительность достоинствъ произведенія Бродзинскаго. Значеніе "Вѣслава" прежде всего опредѣляется общимъ состояніемъ польской литературы въ началѣ этого столѣтія. Безцвѣтная и худосочная, она, по выраженію Крашевскаго, напоминала собой анемичную женщину, воспитанную за границей, нарумяненную, всю въ блесткахъ и побрякушкахъ, чуждую краю, презирающую все свое {"Athenęum" 1844, "Słówko о K. Br.", стр. 17 и слѣд.}. Тамъ, гдѣ бездарный писака Мольсісій, "воспѣвавшій и Христа, и Ирода", считался поэтомъ, живая струя народности и художественности въ поэзіи Бродзинскаго не могли не оказать своего довольно значительнаго вліянія на общество и литературу. Но оно не было очень велико. Хотя по поэтическимъ достоинствамъ "Вѣславъ" безспорно гораздо выше "Бѣдной Лизы", тѣмъ не менѣе эта послѣдняя оказала гораздо болѣе серьезное и благотворное вліяніе на русскую литературу, чѣмъ "Вѣславъ" -- на польскую. О "Бѣдной Лизѣ" много говорили, писали, подражали ей ("Марьина Роща" Жуковскаго); ничего подобнаго не случилось при появленіи "Вѣслава". Главная заслуга Бродзинскаго это то, что его произведенія нравились, были доступны и понятны широкой публикѣ, но на молодыхъ писателяхъ его поэзія не оставляла замѣтныхъ слѣдовъ. Изъ польско-украинскихъ поэтовъ ей отчасти подчинился Залѣсскій, изъ варшавскихъ -- Витвидкій, изъ Виленскихъ -- Одынецъ, все второстепенные поэты. Вообще литовская школа писателей, какъ это видно и изъ "Воспоминаній" Одынца, развивалась вполнѣ самостоятельно. Д-ръ П. Хмѣлёвскій въ самомъ гадательномъ тонѣ говоритъ о возможности вліянія Бродзинскаго на Мицкевича: "Мицкевичъ изъ любви и по обязанности, вѣроятно, слѣдилъ за успѣхами родной литературы и читалъ поэму Бродзинскаго "Вѣславъ", въ которой поэтъ представилъ намъ крестьянъ не по шаблону..." и т. д. {Р. Chmielowski, "Adam Mickiewicz", t. I, стр. 174--5.}. О вліяніи на Мальчевскаго и Гощинскаго и рѣчи быть не можетъ: "первая фіалка" не имѣла еще сильнаго запаха и скоро отцвѣла. Вотъ почему уже въ 1844 году Крашевскій могъ допустить мысль о томъ, что многіе изъ польскихъ читателей не знаютъ, что сдѣлалъ и чѣмъ извѣстенъ Бродзинскій {"Zapytajcie mnie może (nie jeden się znajdzie, co pytać będzie zmuszony), co tak wielkiego uczynił Brodziński" ("Słówko...", стр. 14).}; на равнодушіе къ нему и забвеніе указываетъ и Скимборовичъ {"O K. Br. i jego pismach" -- "Przyjaciel Ludu" NoNo 46--48.}; на это же жалуется и Земенская, которая находитъ еще въ 1841 году, что Бродзинскій мало извѣстенъ {"Pierwiosnek" 1841 г. ("Czuły ten poeta mało jest u nas znany, mało cieniony..." и т. д., стр. 58).}, а 1844 году удивляется тѣмъ, кто судитъ о Бродзинскомъ съ точки зрѣнія "раціонализма и соціализма" (!) и потому неспособенъ оцѣнить его {"Pielgrzym" 1844, t. II, стр. 186--206.}. Жалобы на то, что Бродзинскій и до сихъ поръ не оцѣненъ, повторяетъ тотъ же Скимборовичъ и въ 1846 году {"Kuczci Brodzińskiego" ("Przegl. Naukowy", 1846, No 16).}. Въ наше время о томъ, что Бродзинскій совершенно забытъ, свидѣтельствуютъ Дмоховскій, Гавалевичъ и мн. др. {"Вѣславъ", какъ сообщаетъ "Kraj" (1888 г.), переводится на болгарскій языкъ. На польскомъ онъ дождался прекраснаго иллюстрованнаго изданія съ предисловіемъ г. Гавалевича.}. Тѣмъ не менѣе изъ современныхъ критиковъ большинство признаютъ произведенія Бродзинскаго вполнѣ народными, художественными, и только одинъ Спасовичъ въ своемъ замѣчательномъ очеркѣ исторіи польской литературы говоритъ, что они "милы и граціозны, но блѣдны и слащавы въ сравненіи съ произведеніями его же слушателей и Мицкевича" {А. Н. Цыпинъ и Спасовичъ, "Исторія славянскихъ литературъ", Спб. 1881, т. II, стр. 615.}. На успѣхахъ Бродзинскаго самымъ фатальнымъ образомъ сказалась близость его къ новой, свѣтлой эпохѣ польской поэзіи. Его "Вѣславъ" явился какъ разъ въ исходѣ переходной эпохи и на рубежѣ новой эры, и слабый, чуть-чуть брезжащій свѣтъ его поэзіи померкъ въ лучахъ сіянія, окружавшаго высокохудожественныя произведенія молодыхъ поэтовъ. Отъ того-то даже лучшія и безспорно талантливыя произведенія Бродзинскаго не имѣли прочнаго успѣха, не были въ должной мѣрѣ оцѣнены современниками, не оказали на нихъ сильнаго вліянія. Было бы однако несправедливо утверждать, что Бродзинскій былъ забытъ польской критикой. Начиная съ 1820 года и до нашихъ дней, мы насчитали изъ года въ годъ до 50 статей, посвященныхъ литературной дѣятельности Бродзинскаго, и въ этомъ отношеніи, какъ кажется намъ, на забвеніе его памяти жаловаться не приходится. При жизни же поэта въ общемъ хорѣ лестныхъ отзывовъ о его произведеніяхъ, мы не знаемъ ни одного голоса, звучавшаго диссонансомъ, рѣзкой критикой. Хвалили однако преимущественно эклектики.
Дмоховскій писалъ: "Кто же не увидитъ въ "Вѣславѣ" вѣрнаго изображенія народа? Кому не понравится та простота, кототорой дышетъ эта идиллія? Кто же не будетъ признателенъ автору за то, что онъ въ своихъ пѣсняхъ сохранилъ способъ выраженія, чисто польскій и сельскій и въ то же время милый и благородный,-- достоинство, которое встрѣчается теперь (!) такъ рѣдко?" {"Biblioteka Polska" 1825.}
Это самый лестный отзывъ о "Вѣславѣ" Бродзинскаго; отзывы романтиковъ, какъ мы уже знаемъ, гораздо болѣе умѣренные {Такъ, Мохнацкій въ своей "Исторіи польской"литературы" въ 1830 году только вскользь упоминаетъ объ авторѣ "Вѣслава" (чит. стр. 118, 145) и только въ одномъ мѣстѣ говоритъ: "Mieli ż choć jedną powieść tak ojczystą i tak miejscową, jaką, jest "Marya", "Wiesław", "Grażyna", "Rapsod rycerski" (стр. 14).}, и только юный Красинскій въ 1830 году хвалитъ по прежнему усердно произведенія Бродзинскаго и его талантъ {Чит. "Bibliothèque universelle" 1830: "....L'un de nos professeurs les plus distingués, m-r Brodziński est le premier qui а instruit de nos jours un genre de poésie vraiment national et qui n'appartient ni à l'école classique, ni à l'école romantique. Beau par за simplicité, il est à la fois doux et mélancolique. En le lisant on éprouve l'influence d'un charme irrésistible..." и т. д. ("Lettre sur l'état de la lit. pol.").}. Но тотъ же Дмоховскій по поводу таланта Бродзинскаго даетъ гораздо болѣе сдержанный отзывъ въ 1822 году, когда вышло въ свѣтъ первое собраніе стихотвореній Бродзинскаго {Мы привели отрывки изъ него на стр. 48; отмѣтимъ теперь, что Дмоховскій дѣлаетъ довольно справедливыя упреки Бродзинскому относительно языка; такъ напр., нельзя сказать: "Ojczyzna stanem moim", "Z piekłem niebo łańcuch wije" или: dzień przyszłości iviekiem liczeni, wiek przeszłości jest jak niczem, do przyszłości utęshnienia w późne żale przesłość zmienia. Здѣсь что ни строчка, то неправильность и т. д.}.
Этимъ собраніемъ Бродзинскій какъ-бы подводитъ итогъ своей литературной дѣятельности. Съ 1822 года онъ отдается наукѣ, а поэзіи удѣляетъ только свободное время.
Чтобы закончить разсмотрѣнный нами періодъ поэтической дѣятельности Бродзинскаго, отмѣтимъ еще три стихотворенія, понравившихся въ свое время публикѣ. На первомъ мѣстѣ долженъ быть поставленъ "Легіонистъ" {"Pam. Warsz." 1820, t. XVII, 396. Въ познанскомъ изд. не напечатано.}. Это діалогъ между молодымъ Лехитомъ, прискакавшимъ въ Италію, и итальянцемъ, сердечно встрѣтившимъ гостя.
Молодой Лехитъ удрученъ страшнымъ горемъ -- потерей независимости своей отчизны, и вотъ онъ отправляется теперь служить чужимъ. Итальянецъ пробуетъ утѣшить Лехита указаніемъ одинаковой исторической судьбы всѣхъ народовъ.
Zwodnia twoja otucha, nieszczęsny młodzianie,
Naród ginie, jak człowiek, z grobu nie powstanie.
Вѣдь такъ же погибъ гордый Римъ, заковавшій весь міръ въ кандалы; и все такъ же цвѣтетъ и оцвѣтаетъ.