Пѣсни Бродзинскаго не всѣ вошли въ собраніе его сочиненій. Очень многія изъ нихъ растеряны по разнымъ періодическимъ изданіямъ, въ которыхъ своевременно печатались {Такъ напр., мы нашли въ "Pam. dla płci pięknej" (Warsz., 1830, tt. I -- IV) слѣдующія пѣсни, неизвѣстныя ни одному изъ польскихъ біографовъ Бродзинскаго:-- съ Сербскаго: "Stały kwiaty trzy kochanki", "Klęła dziewczyna czarne swoje oczy" (t. I, стр. 186, 223), "Gdybym'się mogła w strumyk przeistoczyć" (t. III, стр. 230); съ Чешскаго: "Czarne masz oczy o dziewczę moje", "Była ścieżka wydptana" (t. III, стр. 147, 149). Подъ рубрикой: "Pieśni gminne słowackie na miarę naszych Krakowiaków" напечатано 13 словацкихъ пѣсенъ, изъ которыхъ слѣдующія не вошли въ собр. соч. Бродзинскаго: "Mój Boże ojcze! com ja porobiła", "Tędy pójdę z domu, tędy powędruję", "Przy drzewianym moście, tam traweezka rośnie", "Za dworem przy stawie dziewica len moczy", "Za naszymi gumny zboże i kapusta", "Kwitnie majeranek przy Halickim moście", "Jaskułeczka w koło krąży już wesoło" (t. III, стр. 68--70).}. Что касается источниковъ, откуда бралъ Бродзинскій пѣсни, то, кромѣ указанныхъ уже нами печатныхъ изданій, у него были очевидно и нѣкоторые рукописные сборники {Такъ напр. изъ 7 чешско-моравскихъ пѣсенъ, "Małgorzata" взято изъ неизвѣстнаго намъ рукописнаго сборника. Точно также изъ рукописи взяты пѣсни "Obawa", "Młodość miniona", литовскія: "Moc spojrzania", "Narzeczona".}.
Изъ славянскихъ пѣсенъ особенно удачнымъ выборомъ отличаются словацкія (напр. "Zapłakana"). Русскихъ и малорусскихъ пѣсенъ всѣхъ вмѣстѣ 7; но ихъ почти нельзя узнать въ передѣлкѣ Бродзинскаго. Болѣе точно переведена только одна пѣсня "Zgon komara", осмѣивающая, какъ извѣстно, Козаковъ Дунайской Сѣчи.
Кромѣ славянскихъ пѣсенъ Бродзинскій, по примѣру Гердера и Челяковскаго, переводилъ народныя пѣсни и другихъ народовъ: греческія, новогреческія, эстонскія, норвежскія, сицилійскія и пр. Что касается перевода, то онъ только тогда чоченъ, когда сдѣланъ съ нѣмецкаго подлинника; въ другихъ же переводахъ Бродзинскій допускалъ значительныя измѣненія.
Могли ли переводы Бродзинскаго и его взгляды на народную поэзію удовлетворить польское общество? Конечно, нѣтъ. Романтики народности предчувствовали уже великое нравственное и общественное значеніе изученія народа, понимали необходимость этой идеи народности для національнаго самосознанія. Заслугой романтиковъ должно признать ихъ стремленіе искать въ народной жизни ея внутренняго смысла, историческаго и бытового; въ этомъ отношеніи занятія народной поэзіей для нихъ не могли быть только однимъ "пріятнымъ развлеченіемъ". Уже въ 1833 году, въ замѣчательномъ сборникѣ Вацлава Залѣсскаго, мы находимъ довольно рѣзкую критику на Бродзинскаго и его предисловіе. Авторъ удивляется той "несмѣлости", съ какой Бродзинскій выступаетъ въ своемъ предисловіи: оно "-- есть какъ-будто большое извиненіе, salva renia; и однако онъ далъ тогда только нѣкоторыя женскія пѣсни, очень гладко обдѣланныя и приноровленныя къ такъ называемому высшему вкусу..." {"Pieśni polskie i ruskie ludu Galicyjskiego...." Zebrał Wacław z Oleska. We Lwowie, 1833, nakładem Franciszka Pillera, стр. LIV+516.}. Мы думаемъ, всего сказаннаго нами достаточно для того, чтобы признать ничтожнымъ значеніе Бродзинскаго, какъ этнографа. Впрочемъ, его переводы народныхъ пѣсенъ нравились и, быть можетъ, усиливали въ обществѣ интересъ къ народной поэзіи.
ГЛАВА V.
Педагогическая и ученая дѣятельность К. Бродзинскаго.
I. Педагогическія етатьи. Повѣсти и басни. Академическія рѣчи. II. Ученые труды Бродзинскаго.
I.
Педагогическая и ученая дѣятельность Бродзинскаго начинается со времени приглашенія его К. Каминскимъ въ преподаватели Жолиборскаго конвикта (1818--1819 гг.). Уже въ 1822 году мы застаемъ его на каѳедрѣ польской литературы въ Варшавскомъ университетѣ. При всей массѣ литературныхъ и научныхъ занятій Бродзинскій находилъ время и для обсужденія вопросовъ чисто педагогическихъ {Таковы его статьи: "О wdzięku naturalności", "Uwagi nad książkami ełementarnemi dla płci żeńskiej", "Listy o literaturze", Rożne myśli o kobietach", двѣ рѣчи: "Głos do uczniów konwikty XX pijarów w Warszawie" и "O powołaniu młodzieży akademickiej". Сюда же слѣдуетъ отнести и его переводы, имѣющіе литературно-педагогическій интересъ: "О teatrze pod względem móralnym", "O opinii publiczéj z Garwego", а также переводъ Библіи, переработанной для дѣтскаго возраста Деромомъ.}. Въ самой ранней своей статьѣ "О wdzięku naturalności" {"Pam. W.". 1819, t. XIV, 337--348.} Бродзинскій взываетъ къ естественности и простотѣ. Чтобы быть естественнымъ, "наше поведеніе и образъ мыслей должны носить на себѣ печать нашего характера". Совѣтъ: "нужно быть такими, какъ всѣ" -- глубоко возмущаетъ Бродзинскаго. Напротивъ, мы любимъ тѣхъ людей, которые являются въ своемъ собственномъ видѣ, и Бродзинскій горячо совѣтуетъ каждому быть прежде всего самимъ собою. Это правило должно быть въ особенности примѣняемо къ писателю, ибо "le style c'est Thomme", приводитъ Брозинскій изреченіе Бюффона {О дѣятельности Бродзинскаго, какъ педагога, кромѣ статьи д-ра П. Хмѣлёвскаго, есть еще очеркъ "Kilko słów о działalności nauczycielskiej K. B--ego" ("Bluszcz" 1882 r., NoNo 13--15).}.
Но не только о воспитаніи молодежи заботился Бродзинскій,-- ему принадлежитъ честь поднятія вопроса о женскомъ образованіи {Въ рецензіи по поводу книжки "Pamiątka po dobrej matce" онъ указываетъ на громадное общественное значеніе образованія женщинъ и скорбитъ о томъ, что между прекраснымъ поломъ находятъ сбытъ дрянныя изданія во вкусѣ романовъ Жанлисъ, развивающія только наклонность къ приторному сентиментализму и салонности.} и -- что еще важнѣе -- объ образованіи народномъ. По поводу "удачно написаннаго разсказа": "Pielgrzym w Dobromilu", Бродзинскій восклицаетъ: "давно пора нашимъ писателямъ заняться вопросомъ объ образованіи народа", и предлагаетъ свой проэктъ изданія книгъ для народа подъ надзоромъ Министерства Народнаго Просвѣщенія. Такія книги, по мнѣнію Бродзинскаго, особенно необходимы въ краяхъ, "оторванныхъ" отъ Царства Польскаго, и главнымъ образомъ въ Пруссіи, гдѣ "правительство совершенно не заботится о народномъ образованіи". Удачный подборъ такихъ книгъ долженъ сослужить большую службу дѣлу сохраненія "народнаго языка" въ этихъ провинціяхъ. Вмѣстѣ съ Клем. Танской Бродзинскій пробовалъ писать подобнаго рода разсказы и помѣстилъ въ ея журналѣ, "Rozrywki dla dzieci" (1824--1828), цѣлый рядъ разсказовъ для дѣтей и юношества {Таковы "Dziedzic z Jodłowa", "Kłosy czerwone", "Wizerunki", "Ziemiaństwo", "Człowiek i cień" (изъ Гердера), "Sfinx" (тоже), "Młodość Abrahama" и проч. (Piśma, t. VIII, 306--328).}. Съ той же цѣлью написаны имъ дидактическія стихотворенія: "Zle i dobre", "Kłos", "Praca", а также 8 басенъ {Всѣ онѣ были напеч. разновременно на страницахъ "Pam. Warsz.".}. Художественное значеніе этихъ произведеній ничтожно; разсказы скучны, нравственный выводъ пристегнутъ къ фабулѣ крайне искуственно и неумѣло. Изъ разсказовъ лучшимъ можно признать по гуманности идеи повѣсть "Dziedzic z Jodłowa" {"Pam. W." 1822, No 8, стр. 324.}, въ которой изображенъ злой помѣщикъ, притѣснявшій крестьянъ. Когда онъ умеръ, крестьяне усердно заботились объ его сынѣ-сироткѣ, отдали его въ школу Шаровъ, навѣщали его за все время пребыванія въ школѣ. Изъ мальчика вышелъ превосходный помѣщикъ, сохранившій навсегда признательность къ крестьянамъ. Нравоученіе совѣтуетъ дѣтямъ любить крестьянъ потому, "что они трудятся на вашихъ родителей, отдаютъ ихъ въ школу и терпятъ страданія ради нихъ". Почтенный по мысли выводъ, какъ видимъ, связанъ съ фабулой случайнымъ обстоятельствомъ. То же неумѣнье связать фабулу съ выводомъ сказывается и въ басняхъ Бродзинскаго {"Koguty", "Kura -- Sowa" (1815), "Mrówka i Pszczoła", "Pijany" (перев). "Sosianki" (1816), "Indyk i Sroka" (1817), "Chłopiec i Motyl", "Szczygieł" (1823). Эти послѣднія не подписаны Бродзинскимъ, но повидимому принадлежатъ ему, какъ указалъ на это д-ръ П. Хмѣлёвскій.}. Такъ напр., въ баснѣ "Koguty" мальчикъ запѣлъ пѣтухомъ, а за: нимъ начали пѣть и всѣ пѣтухи деревни до разсвѣта. Жители объясняютъ, каждый по своему, такое несвоевременное пѣнье. Одни ждутъ дождя, другіе вёдра, вѣтра. Отсюда выводъ: