Чит. "Basnë staronarodni rukopisuv Zelen. i Kralody.". V Praze, 1879 г., стр. 100; сравни Бродзинскаго, "Pisma", t. I, 308. Сравни также "Charon i divka" Челяковскаго и "Charon i dziewica" Бродзинскаго.}. Въ 1821 году, кромѣ статьи Khez-а и нѣсколькихъ литовскихъ пѣсенъ, Бродзинскій переводитъ пять сербскихъ пѣсенъ {О статьѣ Rhez-а упоминаетъ и Челяковскій, который слышалъ о намѣреніи его издать въ 1818 г. сборникъ литовскихъ народныхъ пѣсенъ, но не зналъ, выполнилъ ли это онъ намѣреніе ("Slov. naród. pisnë", у Praze, 1825, t. 2, стр. 222). Что касается сербскихъ пѣсенъ, то мы не могли найти ихъ у Караджича, такъ-какъ не имѣли подъ руками всѣхъ его сборниковъ. Одну изъ нихъ "Девоjка je лице умивала" мы нашли и у Челяковскаго (ibid. стр. 122).}. Всѣ остальные переводы народныхъ пѣсенъ сдѣланы Бродзинскимъ позже, между 1822--1880 годами. Хотя на основаніи приведенныхъ данныхъ и можно было бы сдѣлать заключеніе, что въ Бродзинскомъ мы встрѣчаемъ усерднаго и убѣжденнаго собирателя народныхъ пѣсенъ, но такое заключеніе къ сожалѣнію не можетъ быть оправдано. Въ письмѣ къ редактору "Dzienn. Warsz." (1827), которое является какъ-бы предисловіемъ къ его переводамъ, Бродзинскій старается оправдать свое "смѣлое" намѣреніе -- познакомить общество съ народными пѣснями и дѣлаетъ это въ слѣдующей легкомысленной формѣ:
"Исполняя ваше (а не свое!) желаніе, посылаю сборипкъ пѣсенъ славянскихъ народовъ, изъ которыхъ соблаговолите выбрать и помѣстить въ вашемъ журналѣ, какія заблагоразсудится. Здѣсь все самыя легенькія, какъ называютъ ихъ Сербы, женскія пѣсни (żeńskie pjesme)... Посылаю эти, а не другія, прежде всего потому, что онѣ менѣе другихъ идутъ въ разрѣзъ съ теперишними (1826 годъ!) требованіями общаго вкуса.
"Долженъ сознаться, что, хотя собираніе и переводъ на польскій языкъ пѣсенъ братнихъ народовъ и доставляетъ мнѣ при другихъ моихъ трудахъ весьма пріятное развлеченіе (jest mi przy innycli pracach najmilszą zabawą,),-- однако я не безъ колебанія рѣшился исполнить ваше приглашеніе, сообщая свои переводы соотечественникамъ, потому-что боюсь, какъ-бы эти невинныя произведенія (te niewiniątka) не вызвали криковъ, будто истинному вкусу грозитъ опасность... Я вовсе не думаю, чтобы пѣсни славянъ можно было поставитъ, какъ образцы, и не стану ихъ восхвалять больше, чѣмъ слѣдуетъ (ich nad sferą uwielbiać); но если англійскія и нѣмецкія баллады, часто сочиненныя по образцу неудачныхъ народныхъ пѣсенъ, могутъ насъ занимать, то почему бы эти невинныя, милыя братнія произведенія не могли пріятно развлечь и даже нѣсколько (!) повліять на духъ народной поэзіи! Я думаю, что не только у насъ, но и всюду, гдѣ пройдетъ наконецъ помѣшательство на оригинальности (szal nadzwyczajności!), эти естественныя, чистыя, согласныя пѣсни могутъ найти поклонниковъ. Каждый любящій человѣчность и спокойствіе будетъ видѣть въ нихъ прекрасный (miły) образецъ невинности и человѣческаго счастья" {Pisma, t. I, 265--276.}.
Итакъ, занятіе пѣснями для Бродзинскаго только "милое и пріятное развлеченіе" между дѣломъ; на литературу же пѣсни только, "можетъ быть", "нѣсколько" повліяютъ; да и вообще читать ихъ не вредно, разъ читаетъ публика дурныя баллады англійскаго и нѣмецкаго производства!
Такое легкомысленно-пренебрежительное отношеніе къ народной поэзіи просто непонятно въ концѣ 20-хъ годовъ этого столѣтія. Не говоря уже о восторгахъ и упованіяхъ, связанныхъ съ изученіемъ народной поэзіи у Гердера {Чит. напр. "Vorwort der Volkslieder" въ его "Stimm, d. Volk.", также Гайма, "Гердеръ....", т. I, стр. 174.}, котораго поклонникомъ былъ и Бродзинскій {Въ эпиграммахъ онъ пишетъ: "Если бы Гердеръ былъ живъ, я на колѣняхъ бы молилъ его заняться славянской поэзіей и языкомъ".}, мы находимъ и у поляковъ (Ляхъ Ширма, Ходаковскій, Бухарскій, Войцицкій), и у другихъ славянъ гораздо болѣе правильное и даже восторженное отношеніе къ народной поэзіи {"Я обираю ваши пѣсни, говорилъ Пушкинъ Максимовичу по поводу его сборника малор. пѣсенъ (А. Н. Пыпинъ, "Объ изученіи русской народности", "В. Евр.", 1882 г., No 12). Въ предисловіи къ этому сборнику Максимовичъ пишетъ: "...Начинаетъ уже сбываться желаніе, да создастся поэзія истинно русская... Въ семъ отношеніи большое вниманіе заслуживаютъ памятники, въ коихъ полнѣе бы выражалась народность: это суть пѣсни, гдѣ звучитъ душа, движимая чувствомъ, и сказки, гдѣ отсвѣчивается фантазія народная" (Сборникъ 1827 года). Такіе же отзывы мы находимъ и у Цертелева, и у Павловскаго.}.
Тотъ же самый Челяковскій, съ которымъ былъ такъ друженъ Бродзинсхсій, говоритъ, что во всемъ свѣтѣ нельзя найти ничего подобнаго чарующей прелести чудныхъ славянскихъ пѣсенъ {"Prepodivnÿ to stroni zajiste а carodëjnÿ, jehoż każda haluze jinym а jinym obsypana jest kvëtem -- kvëtem preroskośnym k vuni а pohledu..." и т. д.}.
О достоинствѣ и значеніи предисловія Бродзинскаго можно будетъ составить себѣ ясное и вполнѣ опредѣленное представленіе, если мы въ заключеніе отмѣтимъ любопытный фактъ, что даже Каченовскій, извѣстный защитникъ классицизма въ Россіи, помѣстилъ переводъ статьи Бродзинскаго въ своемъ "Вѣстникѣ Европы", выпустивъ изъ нея многія слишкомъ легкомысленныя и ни съ чѣмъ несообразныя сужденія Бродзинскаго! {"Вѣстн. Евр." 1826 г., No 7--8, стр. 42--55: "О народныхъ пѣсняхъ славянъ, изъ письма г-на Бродзинскаго".}
И нельзя сказать, чтобы Бродзинскій не былъ знакомъ съ обширной литературой о народной поэзіи. Въ его же предисловіи упоминаются имена Гердера, Гёте, Шиллера, Шафарика ("Pisnesvétské lidu slovenského w Uhrich. Svazek prvni"), говорится о русскихъ, сербскихъ, чешскихъ ученыхъ, усердно занявшихся собираньемъ памятниковъ народной поэзіи. Бродзинскому же принадлежатъ нѣкоторыя переводныя статьи о народной поэзіи; между тѣмъ знакомство Бродзинскаго съ пѣснями славянъ ничтожно, а характеристика ихъ поэзіи -- рядъ общихъ мѣстъ. Такъ напр. пѣсни сербовъ, по мнѣнію Бродзинскаго, образецъ самой полной идилліи, но "сербы готовы послѣ юношескихъ удовольствій, послѣ занятій въ полѣ и наслажденій любовью послушать и серьезныя историческія пѣсни, повсюду распѣваемыя старцами подъ аккомпаниментъ гуслей. Они не имѣютъ возвышенныхъ чувствъ, но по красотѣ образовъ часто напоминаютъ Гомера".
Такъ же характеризуетъ Бродзинскій и пѣсни нѣмецкихъ и венгерскихъ словаковъ, чеховъ и мораванъ, только слегка видоизмѣняя выраженія. "Пѣсни словаковъ изображаютъ людъ близкій природѣ, живущій самъ въ себѣ, невинный, любящій спокойствіе, неспособный ко всякому отчаянію. Ихъ поэзія болѣе всего приближается къ польской. Чехи и Мораване сохранили въ своихъ пѣсняхъ "łagodnie uczucia, słodycz wiejskości" и рисуютъ въ нихъ совершенно идиллическій народъ". Думы малорусскія болѣе извѣстны, по заявленію Бродзинскаго. "Онѣ имѣютъ въ себѣ больше сладкой меланхоліи, чѣмъ сербскія, а пѣсни рыцарскія -- болѣе поэтическихъ отзывовъ и силы" {Каченовскій перевелъ: "въ пѣсняхъ же военныхъ болѣе силъ и картинъ піитическихъ". Ср. этотъ отзывъ съ характеристикой украинцевъ и ихъ поэзіи въ"Граммат. Малоросс. нар." Павловскаго.}.
Только относительно польскихъ пѣсенъ замѣчанія Бодзинскаго заслуживаютъ вниманія. "Польскій народъ, говоритъ онъ, не сохранилъ военныхъ (историческихъ?) пѣсенъ, а женскихъ пѣсенъ меньше, чѣмъ у всѣхъ другихъ народовъ, ни сербской нѣжности (łagodności), ни малорусской меланхоліи. Шляхетское сословіе до излишества размножилось, выдѣлилось изъ народа, придавивъ несчастнаго земледѣльца, который поэтому и не могъ сохранить, не говоря уже о свободѣ и сельскомъ счастьѣ, хотя-бы дѣтскую наивность. Роскошь пановъ, развратъ и безобразія мелкой шляхты, которая толпилась при помѣщичьихъ усадьбахъ, и для которой крестьянинъ былъ жертвой и забавой,-- все это должно было возмутить его внутренній покой, измѣнить его внѣшность и привычки. Притѣсненія, пропинація и евреи довершили остальное" {Ср. этотъ отзывъ съ другими: стр. 186, и т. п.; этотъ отзывъ перепечаталъ въ 1827 году Челяковскій: чит. его "Slov. narodni pisnë", t. III, Pralia, 1827, стр. 222.}. Уцѣлѣли, конечно, пѣсни и польскаго люда, но собираніе ихъ затруднительно (почему?), и онѣ мало-помалу исчезаютъ, потому-что у насъ высшее (?) сословіе предано чужеземному и никогда не обратитъ на нихъ своего вниманія".