Было бы ошибочно однако думать, что время Бродзинскаго можно считать періодомъ господства въ польской литературѣ романтизма въ томъ смыслѣ, какъ это слово понимается напр. въ Германіи {B. Haym въ своемъ капитальномъ изслѣдованіи "Die romantische Schule", Berlin, 1870, начинаетъ исторію романтизма прямо съ Тика (стр. 19).}. Совершенно справедливо замѣтилъ А. Н. Пыпинъ по поводу русской литературы {Пыпинъ, "Характеристика литературныхъ мнѣній отъ 20-хъ до 50-хъ годовъ". Спб. 1890, стр. 25.}, что этимъ сборнымъ именемъ, котораго, правду сказать, никогда не понимали вполнѣ {Чит. напр. В. Бѣлинскаго, "Сочиненія", т. II, 10, Y, 15--17, VIII. 150, 196, XII, 170--179 и т. д.}, обозначалось очень сложное явленіе, причины котораго кроются во многоразличныхъ проявленіяхъ того необыкновеннаго возбужденія умовъ, которое возникло во вторую половину XVIII вѣка, и въ которомъ въ одинаковой мѣрѣ скрывались и революціонные, и реакціонные элементы; и если въ Западной Европѣ романтизмъ явился только крайнимъ выраженіемъ, такъ сказать -- завершеніемъ реакціи "просвѣтительнымъ идеямъ" XVIII вѣка, по скольку онѣ выразились въ торжествѣ матеріализма и разсудочности, то у насъ, въ русской литературѣ, подъ словомъ "романтизмъ" безспорно должно разумѣть еще болѣе неопредѣленное, вѣчно колеблющееся и измѣнчивое настроеніе общества, обусловленное всей суммой вліяній и понятій, начиная отъ Руссо и Гердера и до Шеллинга и Гегеля, врывавшихся въ нашу жизнь почти одновременно внѣ всякаго порядка времени и системы. Этимъ и объясняется совершенно особый характеръ романтизма на русской почвѣ {Довольно вѣрную характеристику романтизма даетъ Скабичевскій въ своей статьѣ "Сорокъ лѣтъ русской критики", "Сочиненія", Спб. 1890, т. I, стр. 291--298.}. Почти то же можно сказать и относительно польскаго романтизма. Еще въ 1819 году Бродзинскій откровенно сознавался въ своихъ замѣчаніяхъ къ переводной статьѣ "О нѣмецкой литературѣ", что, "говоря по совѣсти, польская литература (въ его время) находится на той самой дорогѣ, на какой находилась литература нѣмецкая до Лессинга и Гердера " {"Pamiętnik Warszawski" 1819, t. XIII, "О poetycznej literaturze niemieckiéj z uwagami nad poezyą polską", стр. 362.}.
Это замѣчательное признаніе Бродзинскаго въ высшей степени справедливо.
Дѣйствительно, польская литература начала этого столѣтія только вступала въ кругъ литературныхъ вліяній западно-европейской реакціи вѣку псевдо-классицизма и разсудочности, вліяній, которыхъ крайнимъ выраженіемъ явился въ послѣднюю минуту такъ называемый романтизмъ съ его реакціоннымъ, мистическимъ настроеніемъ, безсиліемъ ума, болѣзненно-развитой фантазіей и чувствомъ, индифферентизмомъ политическимъ, полнымъ удаленіемъ отъ реальнаго міра {Чит. Т. Брандесъ, "Главныя литературныя теченія XIX в.", ч. II, гл. 1,2,5, 10. Cp. "Die romantische Schule" горячаго противника романт. Гейне съ болѣе справедливыми отзывами Д. Гайма ("Die romantische Schule", I кя., гл. 1-я, III кн. гл. 1-я и т. д.).}. Поэтому польскій романтизмъ есть, собственно говоря, точно также, какъ и русскій, результатъ своеобразнаго соединенія всевозможныхъ идей и стремленій второй половины XVIII в. и начала XIX в., а вовсе не то, что разумѣли, какъ извѣстную доктрину, Шлегель, Бутервекъ и др. теоретики романтизма. Но романтизмъ вообще былъ движеніемъ съ содержаніемъ крайне измѣнчивымъ и подвижнымъ, неодинаковымъ въ началѣ, срединѣ своего существованія и въ исходѣ. Что бы уяснить себѣ сущность и характеръ польскаго романтизма, необходимо остановиться на исторіи всего движенія европейской мысли и на всемъ протяженіи времени выяснить значеніе романтизма, его смыслъ и употребленіе этого слова.
Современная намъ цивилизація, по удачному выраженію Вогюэ, есть міръ любви и взаимности,-- результатъ необыкновенно живого неизбѣжнаго обмѣна идей и настроеній отдѣльныхъ народовъ въ ихъ взаимодѣйствіи {Vogüé "Le roman russe", Paris, 1888, p. LIV. Гете сравнивалъ современную цивилизацію съ музыкальной фугой, въ которой голоса отдѣльныхъ народовъ, при общей гармоніи, ведутъ, каждый, свою партію.}. XVIII в., въ особенности, можетъ служить блестящимъ примѣромъ этого широкаго взаимодѣйствія идей, какимъ создалось наше европейское просвѣщеніе. Идеи, впервые зарождавшіяся на англійской почвѣ, встрѣчали живой откликъ въ лучшихъ умахъ французской націи, переработывались, дополнялись на нѣмецкой почвѣ, возвращались къ первоисточнику для того, чтобы изъ этого круговорота мнѣній среди общаго возбужденія и взволнованности, какъ изъ пѣны, рождалась истина. Такъ напр., только французъ Мопертюи, по выраженіи Гольдсмита, доставилъ англійской: философіи удивленіе Европы {Г. Геттнеръ, "Французская литература", Спб. 1866, т. 2.}. Трагедія, комедія, романъ у Детуша, Мариво, Дидро, находятъ свои образцы въ англійскихъ произведеніяхъ Свифта, Лилло, Стерна {Ibid. гл. I, отд. 2, глава II, от. 1 и т. д.}, а ихъ нѣмецкія подражанія облегчаютъ Лессингу глубокомысленную работу созданія новыхъ началъ истинной драматургіи, возвратившихъ Шекспиру удивленіе и признаніе всего міра {Чит. его "Гамбургская драматургія". Смирнова "Гамбургская драматургія", 1882, I, II.}. Исходя изъ англійскихъ вліяній, Мариво за десять лѣтъ до появленія въ свѣтъ "Памеллы" пишетъ свою "Маріамну", а Руссо, подъ вліяніемъ отголосковъ того настроенія, которое еще въ XVII в. вызвало въ Англіи романъ Mrs. Behm "Oroonoko", восхвалявшаго первобытную невинность дикихъ странъ {Н. П. Дашкевичъ, "Отчетъ о 29 присужденіи наградъ графа Уварова", (реценз. соч. Н. И. Петрова "Оч. исторіи укр. лит. XIX в."), стр. 143.}, пишетъ свою "Новую Элоизу", для которой среди нѣмцевъ давно уже подготовилъ почву знаменитый "Островъ Фельзенбургъ" (1731--1743) {"Основная черта "Острова Фельзенбурга", говоритъ Геттнеръ, мечтательное стремленіе къ миру и спокойствію, короче то, что Шиллеръ назвалъ сентиментальнымъ въ лучшемъ значеніи этого слова. Это незамолкающее взываніе къ свободѣ изъ естественной душной темницы, громкое скорбное требованіе мрачной первобытной жизни. Это Руссо, явившійся прежде Руссо", "Нѣмецкая литерат.", М. 1872 г., т. I, сгр, 293.}, и дальнѣйшее развитіе и завершеніе которой въ "Вертерѣ" Гете создаетъ новую эпоху въ исторіи развитія человѣчества, являясь въ то же время въ своей болѣзненности внутренняго чувства прямымъ предкомъ, согласно мѣткому замѣчанію Геттнера, Байроновъ и Пушкиныхъ въ ихъ многовоспѣтыхъ мировыхъ страданіяхъ {Т. Геттнеръ, "Ист. фр. литер.", т. II.}. Подъ тѣмъ же вліяніемъ Руссо и англійской поэзіи геніальный Гердеръ со свойственнымъ нѣмецкому духу глубокомысліемъ и вдумчивостію выдвигаетъ новую идею -- идею человѣчества, создаетъ науку всеобщей литературы, а своимъ глубокимъ и тонкимъ пониманіемъ народной поэзіи вызываетъ изученіе народности и поддерживаетъ славянское возрожденіе, а его "Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit" {I. K. Bluntschli въ своей книгѣ "Geschichte der neueren Staatwissenschaft, allgemeines Staatsrecht und Politik", München und Leipzig, 1881 (стр. 317--328) говоритъ по поводу этой книги Гердера, что "онъ былъ апостоломъ идеи человѣчества"; "признавая, что между человѣчествомъ и народничествомъ нѣтъ внутренняго противорѣчія, хотя и есть контрастъ, Гердеръ былъ заступникомъ національности".... "Соединяя обѣ идеи, онъ однако былъ совершенно свободенъ и отъ узкаго націонализма, и національнаго чванства", какъ политическій умъ, Гердеръ можетъ быть по мнѣнію Блюнчли сравниваемъ только съ Монтескье и Вико (стр. 317). Вообще многосторонняя дѣятельность Гердера до сихъ поръ еще не оцѣнена по достоинству. Шлоссеръ въ своей "Исторіи литературы XVIII в." (т. III, IV.) отзывается о немъ довольно рѣзко. Всего болѣе выдвигаетъ значеніе Гердера Шереръ въ своей книгѣ "Geschichte der deutschen Litteratur", Berlin 1883 г. О вліяніи Руссо на Гердера Гаймъ въ своей монографіи "Гердеръ, его жизнь и сочиненія", 1888--1890, говоритъ, что оно было незначительно, и Гердеръ былъ самъ своимъ Руссо. Мы болѣе склоняемся въ этомъ случаѣ къ мнѣніямъ Геттнера и Штерна ("Всеобщ. лит."). Интересную статью Пыпина о Гердерѣ чит. въ "Вѣстн. Евр." 1890, III, IV.} распространяются далеко за предѣлами Германіи и создаютъ новое направленіе исторической науки во всей Европѣ, сказываются благотворно и во Франціи {Edgar Quinet. "Oeuvres complètes" 1857. Чит. А. П. Пыпина: "О Гердерѣ", "В. Е.", 1890, 3.}.
Въ настоящее время историческая критика признала значительныя достоинства и произведеній періода псевдо-классицизма, среди представителей котораго имя Расина пользовалось заслуженной славой и въ эпоху романтизма, и про котораго Гейне писалъ еще въ 1833 году, что "онъ былъ живымъ источникомъ любви, чести и своимъ стихомъ восхитилъ, очаровалъ и облагородилъ цѣлый народъ" {Edgar Quinet. "Oeuvres complètes" 1857. Чит. А. П. Пыпина: "О Гердерѣ", "В. Е.", 1890, 3.}. Мы съ глубокимъ почтеніемъ произносимъ имена Вольтера, Дидро, Монтескьё, и съ волненіемъ слѣдимъ ихъ горячую борьбу за свободу совѣсти, личности, проповѣдь терпимости, равенства;-- и тѣмъ не менѣе то направленіе, начинателями и выразителями котораго являются Гердеръ, Руссо, Гёте, и которое въ конечномъ результатѣ привело къ полной эманципаціи и индивудуума, и народностей, къ реализму въ искусствѣ и позитивизму въ наукѣ, все это направленіе возникло, какъ реакція "вѣку просвѣщенія".
Дѣятели "вѣка просвѣщенія" руководилися, какъ извѣстно, сухимъ раціонализмомъ, одной разсудочной способностью, а этого не можетъ хватить для всего. Здравый смыслъ безъ глубокихъ и основательныхъ знаній будетъ плохимъ руководителемъ въ изученіи человѣка и его внутренней жизни; часто онъ не съумѣетъ изслѣдоватъ глубокихъ тайниковъ человѣческаго сердца, его религіознаго чувства, часто не пойметъ природы, искусства, общественнаго настроенія; онъ не способенъ оцѣнить по достоинству миѳы, которые станетъ объяснять, какъ аллегоріи или прямо начнетъ надъ ними смѣяться; ни духа среднихъ вѣковъ, въ которыхъ видитъ одинъ мракъ невѣжества и фанатизма; онъ не можетъ возвыситься до той высоты вдумчивой всесторонности, которая необходима при оцѣнкѣ и уразумѣніи сущности историческаго процесса, будетъ судить обо всемъ по одному шаблону; онъ все стремится привести къ одной мѣркѣ, никогда не проникнется онъ искренней прелестью поэзіи чувствъ, сердечныхъ хотя бы и фантастическихъ видѣній, потому, что иронія, язвительная насмѣшка скептицизма, свойственныя его природѣ, не позволятъ ему проникнуть въ глубину человѣческой души.
Но потребности сердца и фантазіи никогда не были окончательно заглушены. Средневѣковая романтика не умирала въ новыхъ литературахъ и имѣла мѣсто даже въ періодъ процвѣтанія псевдоклассицизма {Уже Бродзинскій въ статьѣ "О klass. i romantyczn." указывалъ ея слѣды въ произведеніяхъ Корнеля ("Lubo nauczycielami Kornela był Eurypides i RomantyCzność Hyszpańska, geniusz jego potrafił utworzyć z nich właściwą, francuzom tragedją.Гейне говоритъ о Корнелѣ ("Die romantische Schule", 1887, стр. 48): "In Corneille atmet noch das Mittelalter. In ihm und in der Fronde röchelt noch das alte Ritterthum. Man nennt ihn auch deshalb manchmal romantisch". Мольеръ тоже не можетъ быть названъ классикомъ чистой воды. Чит. Н. П. Дашкевичъ, "Новѣйшая научная литература о Мольерѣ" -- "Унив. Извѣст." 1888, No 5, 93--122. О средневѣк. романтикѣ чит. того же автора: "Романтика Круглаго Стола въ литературахъ и жизни Запада", К. 1890.}. Неудовлетворенность его сжатыми рамками, его аристократизмомъ, его служеніемъ абсолютизму, усиливается одновременно съ ростомъ освободительныхъ идей въ обществѣ и по мѣрѣ развитія и образованія новаго 3-го сословія. Первый починъ дѣлаетъ, конечно, англійская литература, выросшая послѣ побѣды гражданской свободы во время Вильгельма и Анны {Чит. Г. O. Тэнь "Histoire de la littérature anglaise", т. II, глава III, 3.}, но почти одновременно, отчасти подъ вліяніемъ англійскимъ, отчасти въ силу тождества условій общественной жизни, новое направленіе возникаетъ и во Франціи, и въ Германіи. Уже Менажъ и Ламоттъ возставали противъ 3-хъ единствъ {Смирновъ, "Гамбургск. драматургія".}, а у Вольтера мы находимъ цѣлый рядъ отступленій отъ піитики Буало {Въ его "Семирамидѣ" появляется даже тѣнь (Нина): чит. Ch. Voltaire, "Ouvrages dramatiques, précédés et suivis de pièces qui leur sont relatives", t. III. MDCCLXXL. "Sémiramis" (cp. сц. 4, 6, 7, 8, актъ 5).}; уже Луи Расинъ въ своихъ критическихъ статьяхъ указываетъ на Лопе-де-Вегу и Шекспира {Имя Шекспира впервые было названо въ одной книгѣ, переведенной въ 1715 г. съ англійскаго: чит. La critique du théâtre anglois; H. И. Дашкевичъ, "Унив. Изв." 1888, No 5, 119 ("Литература о Мольерѣ").}; въ этомъ-же смыслѣ Іоганнъ Шлегель явился предшественникомъ Лессинга и Дидро. Въ народной поэзіи раньше Гёте и Гердера внесъ животворную струю народности Геллертъ. Христіанъ Вейзе еще въ 1691 году призывалъ къ естественности и непринужденности.
Въ "Жиль-Блазѣ" и въ особенности въ замѣчательномъ нѣмецкомъ романѣ "Симилициссимусъ" мы видимъ уже вполнѣ народные романы. Всѣ эти отдѣльныя проявленія новаго настроенія, постепенно накопляясь въ количествѣ и качествѣ, переплетаясь съ стремленіями общества къ политической свободѣ, распространяются въ широкой публикѣ, жизненно-свѣжей, но не успѣвшей въ своемъ развитіи подняться на высоту современной философской мысли и потому претворяющей новыя идеи согласно потребностямъ своего чувства и здраваго смысла. Обществу было душно, оно хотѣло вырваться изъ сковывающихъ его нормъ, и вотъ Руссо съ пламеннымъ краснорѣчіемъ, въ которомъ бушуетъ демократическое чувство, является выразителемъ новаго настроенія. Вслѣдъ за героемъ его "Новой Элоизы" возникаетъ могучій образъ Вертера, который, постепенно разростаясь и преобразовываясь, превращается, по вѣрному замѣчанію Брандеса, въ романтическую фигуру Фауста. Настаетъ та эпоха въ исторіи умственнаго развитія Европы, которую Геттнеръ опредѣляетъ, какъ "возстаніе внутренняго чувства, не удовлетвореннаго матерьяльными взглядами, идеализмъ сердца, которое не хочетъ отказываться отъ своихъ правъ передъ стѣсняющимъ господствомъ разума, возвращеніе къ Богу и безсмертію, если не на основаніи церковной вѣры, то по крайней мѣрѣ на основаніи присущей человѣку жизни чувства" {Г. Геттнеръ, "Франц. лит.", т. II, стр. 92.}.
Въ знаменитомъ романѣ Руссо его герой -- впервые плебей -- ломаетъ всѣ сословныя перегородки во имя чувства и соціальнаго равенства. Еще съ большей энергіей и страстностью выраженъ протестъ противъ пошлости жизни въ "Вертерѣ". "Эта книга, говоритъ Врандесъ, даетъ все, что есть справедливаго и несправедливаго въ протестѣ переполненнаго сердца противъ тривіальныхъ и неподвижныхъ правилъ регулированной обыденной жизни, изображаетъ влеченіе къ безконечному, стремленію къ свободѣ" { Г. Брандесъ, "Главныя теченія лит. XIX ст.", Москва, 1881, стр. 15.}. "Этотъ романъ есть вызовъ, мятежно брошенный въ лицо общественной рутинѣ" {I. Шерръ, "Всеобщ. исторія литературы", 3-е изд. Сиб. 1880, т. II, стр. 238.}. Вертеръ -- это отчаянный крикъ сердца, истерзаннаго пошлостью, это трагедія Титана, изнемогающаго въ борьбѣ съ пигмеями, это порывъ, страсть, стремленіе къ безконечному, необъятному, замкнутыя въ душныхъ рамкахъ обыденности. Необузданность страсти фатально влечетъ къ гибели. Вертеръ, какъ и Вильгельмъ Мейстеръ, это поэты-мечтатели, которые гибнутъ вслѣдствіе полнаго разлада между требованіями внутренней жизни и внѣшними условіями. Здѣсь впервые мы наталкиваемся на слѣдующее трагическое противорѣчіе: человѣкъ въ сферѣ духовной представляется чѣмъ-то въ родѣ генія, который обнимаетъ чувствами весь міръ и черезъ посредство чувствъ воспринимаетъ всю его жизнь, который стремится къ истинѣ, но не можетъ ея достигнуть, который таитъ въ своемъ сердцѣ притязанія на всемогущество, онъ хочетъ передѣлать холодный пошлый свѣтъ согласно съ требованіями своего сердца, а между тѣмъ онъ, герой, но своему общественному положенію -- ничто! {По словамъ Шиллера "Гете соединилъ въ своемъ произведеніи всё, что способно дѣйствовать надушу, и мечтательно-несчастную любовь, и влеченіе къ красотамъ природы, и религіозныя ощущенія, и философскую наблюдательность, и наконецъ, мрачный, туманный оссіановскій міръ, при чемъ сосредоточилъ всё это въ одномъ характерѣ, который съ пламенной страстью стремится въ слѣдъ за своимъ идеаломъ, убѣгаетъ дѣйствительности, чтобы отдаться неизвѣстному, который только свои грёзы считаетъ чѣмъ -- то существеннымъ, для котораго наконецъ собственная опытность и свое собственное существованіе служатъ препятствіемъ, уничтожаемымъ имъ самимъ для достиженія существеннаго". Это опредѣленіе заключаетъ всѣ существенные признаки, характеризующіе такъ называемый "Sturm-und-Drang période", который и должно считать первымъ актомъ Начавшейся реакціи "вѣку просвѣщенія".}.
Эмансипація индивидуума началась именно съ того момента, когда требованія внутренняго міра выступили съ такой настойчивостью.