Человѣкъ начиналъ жить своей личной жизнью: онъ мыслилъ уже себя не какъ часть цѣлаго -- цеха, сословія, націи, а какъ микрокосмъ, т. е. какъ существо, которое хотя и единично, но заключаетъ въ себѣ цѣлый міръ. Мы видимъ потомъ, какъ этотъ внутренній міръ все болѣе и болѣе растетъ въ глазахъ человѣка и принимаетъ наконецъ въ идеальной философіи Фихте такіе необъятные размѣры, что за предѣлами этого нашего "я" становится сомнительнымъ существованіе вообще какого-нибудь другого міра, кромѣ "не я", т. е. проявленія нашей внутренней психической работы.
Если мы обратимъ вниманіе на составные элементы новаго направленія періода "бурныхъ стремленій", то почти всѣ они коренятся въ настроеніи Руссо: и возвращеніе къ вѣрѣ, основанное на глубокой потребности сердца {Чит. его "Profession de foi du Vicaire Savoyard." О Руссо чит. книгу Mopлея (Русск. перевод. Невѣдомскаго. Спб. 1886 г.).}, и сентиментальное влеченіе къ природѣ и естественности (Вертеръ тоже ищетъ успокоенія въ деревнѣ), мечтательность, вѣра въ безсмертіе души и свободу воли, высоко возносящіе человѣка, котораго "я" уже не только ощущающее страдательное существо, но вмѣстѣ и существо дѣятельное и производящее; республиканское пониманіе идей равенства, сближеніе съ крестьянами {Руссо въ своихъ "Confessions" разсказываетъ, что въ Мотъе онъ плететъ со старыми женщинами шнурки и всегда вообще чувствуетъ потребность вмѣшаться между поселянами и раздѣлить ихъ простыя радости. Чит. "Les Confessions de J. J. Rousseau", Paris, 1844. Cp. "Leiden des jungen Werthers", Stuttgart, 1868: Письма отъ 15 марта, 17 марта и т. д.}; презрѣніе къ образованности, доходящее до того, что отрицается всякое серьезное изслѣдованіе, наука объявляется дѣломъ педантовъ и т. д.
Положительно всѣ эти элементы присущи писателямъ "Sturm und Drang" періода, проходятъ у нихъ разные фазисы развитія, разныя степени измѣненія и извращенія {О періодѣ "бурныхъ стремленій" чит. I. Шерра, "Шиллеръ и его время", М. 1875 г., а также Геттнера, "Ист. нѣм. лит." (глава: "Гете и Гетеанцы").}. Въ "Вертерѣ" мы найдемъ всѣ типическія черты этого направленія: тирады противъ сословности общества и мелочности мѣщанскихъ отношеній {"Leiden des jungen Werthers". Sämmtliche Werke. Stuttgart. 1868. Чит. письма 15, 17 марта.}, противъ церемоніала, чопорности высшаго свѣта, противъ тривіальности казенной терминологіи {Ibid. Пис. 25 марта.}, здѣсь та же льющая слезы сентиментальность, мечтательность {Ibid. Пис. 16 іюля, 10 сент., 15 сент., 30 нояб., 4 дек.}, то же увлеченіе природой, мечты о чистыхъ радостяхъ сельской жизни {Ibid. Пис. 22, 9 мая.}; но тутъ же присоединяются и нѣкоторыя новыя очень важныя черты: мы замѣчаемъ здѣсь увлеченіе народной поэзіей, Оссіаномъ и Гомеромъ {Ibid. 13 м., 12 окт.}, проскальзываютъ нѣкоторые признаки того сладострастія, которое доходитъ до полнаго неприличія въ "Люциндѣ" Шлегеля {О ней чит. отзывъ Heine, ""Die romantische Schule"; cp. "Leiden des jungen Werthers", 16 іюля.}, и даже влеченіе къ фантастическому и призракамъ {Ibid. Пис. 18 іюля.}.
Если мы обратимся къ польскому романтизму до революціи 1830--1831 года, то насъ поразитъ сходство его почти во всѣхъ подробностяхъ съ настроеніемъ періода "бурныхъ стремленій", чѣмъ объясняется между прочимъ революціонность польскаго романтизма этого времени, тогда какъ мистическо-мессіаническое направленіе, возникшее послѣ революціи въ періодъ сильнаго нравственнаго утомленія, до извѣстной степени примыкаетъ къ реакціонному нѣмецкому романтизму братьевъ Шлегелей и т. п. Это сходство между геніальничающими гетеанцами и польскими романтиками 20-хъ и 80-хъ годовъ очень велико. Та же бурная безпорядочность, та же безпокойная подвижность характера, неуживчивость и строптивость, то же презрѣніе къ оффиціальной наукѣ, низверженіе авторитетовъ, вѣра въ свою геніальность, которая возмѣститъ и трудъ, и знанія {Всѣ эти черты отражались, конечно, съ большей уродливостью и крайностями на второстепенныхъ представителяхъ романтизма.}, тѣ же излишества самолюбія взлелѣяннаго чувства; въ художественныхъ произведеніяхъ то же нарушеніе всѣхъ правилъ, отсутствіе плана, нелѣпости и ужасы разнузданной фантазіи и т. д. Лессингъ, Кантъ и Гете боролись противъ подобныхъ крайностей "геніальничающихъ" поэтовъ, порицали ихъ незрѣлую заносчивость, неспособность къ труду, выдержкѣ, и всего замѣчательнѣе то, что К. Бродзинскій, хотя и не всегда, впрочемъ, основательно, въ борьбѣ съ польскими романтиками употребляетъ тѣ же аргументы, заимствуя ихъ изъ Гердера и Канта, и даже по временамъ цитируя ихъ {Чит. "О exaltacyi", "О krytyce" и т. д.}.
Полнаго сходства, конечно, быть не могло: одновременно съ вертеровскимъ настроеніемъ {"Werther" былъ переведенъ въ 1821 году. "Польскій Вертеръ", какъ говоритъ д-ръ П. Хмѣлёвскій о "Dziadach", явился 1822 г. вмѣстѣ съ стихотвор. "Romantyczność" и одой "Do młodości".} въ Польшу проникалъ и реакціонный романтизмъ, изъ котораго, какъ мы увидимъ, тоже были заимствованы нѣкоторыя черты.
Періодъ бурныхъ стремленій не безъ основанія сравниваютъ съ французской революціей. Возбужденіе умовъ, вызванное имъ, смѣшало въ одну кучу различныя философскія и литературныя теченія: Гете, Гердеръ, Гаманнъ и даже Лафатеръ самымъ удивительнымъ образомъ были соединены въ общемъ союзѣ дружбы и уваженія. Скоро однако дороги ихъ разошлись, и когда волненіе улеглось, и подъ вліяніемъ крайняго умственнаго и нравственнаго утомленія возникъ реакціонный романтизмъ со всѣмъ его обскурантизмомъ и мракобѣсіемъ, Гете, Гердеръ не узнавали всходовъ, выросшихъ на нивѣ которую они когда-то усердно засѣвали Тѣмъ не менѣе и въ послѣдней стадіи своего развитія романтизмъ обязанъ всѣми лучшими своими чертами періоду Гете и Гердера и въ особенности дѣятельности геніальнаго Гердера. У него преимущественно романтизмъ заимствовалъ свое влеченіе къ народной поэзіи и пѣснямъ {Гейне говоритъ ("Die romantische Selmie", H. 1887, стр. 45), что "Гердеръ смотрѣлъ на человѣчество, какъ на арфу въ рукѣ великаго артиста: каждый народъ ему казался отдѣльной струной, и онъ понималъ общую гармонію, истекавшую изъ этихъ различныхъ акордовъ".}, восхищенный художественнымъ предисловіемъ къ сборнику "Stimmen der Völker" {"Stimmen der Völker", Halle: чит. напр. "Vorrede der Volkslieder", (o. cit. стр. 61--77). О его сборникѣ чит. Von В. Suphan, "Herders Volkslieder und Iohann vou Müllers "Stirn, der Vol." in Liedern" -- "Zeit, für deutsche Philologie", 1871, t. III.}, статьями "О еврейской поэзіи", "Объ Оссіанѣ" и т. д. {Гаймъ, "Гердеръ, его жизнь и сочиненія", М. 1888, т. I, 785--800.}. Гердеръ же положилъ начало наукѣ сравнительнаго языковѣдѣнія и раньше Шлегеля указывалъ на необходимость изученія санскритскаго языка {Ibid. 157--169.}; онъ первый снялъ зарокъ осужденія съ среднихъ вѣковъ {Ibid. 610--626.}; въ его философскихъ взглядахъ лежатъ зародыши натурфилософіи Шеллинга {Шерръ, "Шиллеръ и его время", стр. 362.}, въ которой находитъ свое обоснованіе и идея народности и универсализма въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ.
Всѣ эти начала романтизмъ въ послѣдней стадіи своего развитія переработалъ, дополнилъ и видоизмѣнилъ въ духѣ той умственной усталости, слѣдствіемъ которой онъ явился, но въ главныхъ основаніяхъ онъ остался прежній. Если "вѣкъ просвѣщенія" не безъ основанія дѣлятъ на два періода, имѣющихъ въ себѣ много общаго,-- періодъ деизма и матерьялизма, то и реакція ему должна была неизбѣжно заключать тоже два момента, изъ которыхъ первый можно назвать періодомъ освобожденія чувства, а второй временемъ господства разнузданной фантазіи, періодомъ чисто дѣтскихъ усилій совершенно освободиться отъ законовъ и требованій разума, жить вдохновеніемъ, которое такъ родственно средневѣковому откровенію, руководиться поэзіей сладострастнаго {Что въ піэтизмѣ кроются элементы сладострастія, говоритъ уже Новалисъ въ "Fragmenten".} піэтизма, мистицизмомъ средневѣковаго католицизма. Но такъ-какъ этотъ послѣдній періодъ романтизма характеризуется увлеченіемъ народной поэзіей, а съ другой стороны возникъ послѣ наполеоновскихъ войнъ, повсюду пробудившихъ національности отъ сна, то неудивительно, что время романтизма запечатлѣно успѣхами національной эманципаціи.
Для полнаго пониманія романтическаго настроенія послѣдняго періода необходимо припомнить себѣ значеніе политическихъ событій, наступившихъ послѣ великой французской революціи, съ одной стороны, и того умственнаго возбужденія, которымъ ознаменована жизнь нѣмецкаго народа времени Шиллера, Гете, Фихте и др.
Тѣ же самые дѣятели, которые были въ юности своей восторженными поклонниками этихъ великихъ политическихъ событій, въ болѣе зрѣломъ возрастѣ отреклись отъ увлеченій молодости, были разочарованы. Весьма многіе будущіе романтики съ юношескимъ энтузіазмомъ привѣтствовали французскую революцію. "Въ 1795 году два молодыхъ человѣка, имена которыхъ пріобрѣли всемірную извѣстность, выходятъ въ уединенное поле и съ наивнымъ воодушевленіемъ насаждаютъ дерево свободы; то были Шеллингъ и Гегель". Дѣятели, полные страсти и энергіи, о которыхъ Гете говоритъ, что
". . . . . . . . . . съ возвышенной думой стремился