Въ содержаніи романтическихъ произведеній Бродзинскій видитъ отсутствіе простоты и природы, аффектацію, преувеличенную поэтическую экспрессію, необузданность страстей, вѣчную меланхолію, неумѣстную дикость понятій, стремленіе выводить людей ненормальныхъ умственно и физически; вообще проглядываетъ какое-то удивительное стремленіе къ необычайному, фантастическому, замѣчается искусственный энтузіазмъ, напыщенность и надутость {Чит. "О exaltacyi", такте и "О krytyce".}.
"Не успѣли они, говоритъ Бродзинскій о молодыхъ писателяхъ, освободиться отъ вліянія французскаго псевдоклассицизма, какъ тотчасъ бросились разъѣзжать по аравійскимъ степямъ, взбираться на скалы Скандинавіи; одинъ талантъ далъ почувствовать красоты восточной поэзіи, и всѣ вообразили, что арабская поэзія ближе къ намъ, чѣмъ классики" ("О krytyce", t. V, 552). Языкъ романтиковъ обилуетъ дровинціализмами, массой новыхъ сочиненныхъ словъ, такъ-что, по мнѣнію Бродзинскаго, по прошествіи какихъ-нибудь 10 лѣтъ никто, пожалуй, не пойметъ польской книжки...
Въ поученіе и примѣръ романтикамъ Бродзинскій приводитъ Гете и Шиллера, которые совершенно отрѣшились отъ изложенныхъ выше недостатковъ въ своихъ лучшихъ произведеніяхъ и потому могутъ служить прекраснымъ образцомъ для тѣхъ, у кого сохранилась еще хоть капля здраваго смысла.
Въ общемъ совѣты Бродзинскаго сводятся къ слѣдующему заключенію:
"Какъ философія, которая бы учила только размышлять, доказывать, не требовала бы соотвѣтственнаго поведенія,-- была для насъ мертвой и безжизненной; такъ и поэзія, подчиненная одной только фантазіи и необузданности страстей, была для насъ зрѣлищемъ сумашествія или безобразій пьянства, зрѣлищемъ, достойнымъ базарной площади" ("О krytyce", VI, 167).
Несочувствіе Бродзинскаго романтическому направленію было выражено здѣсь, какъ видимъ, весьма опредѣленно и довольно рѣзко; къ тому же въ тонѣ его рѣчи чувствуется какое-то личное раздраженіе, нѣкоторая досада на то, что его мнѣнію не придаютъ должнаго значенія и такимъ образомъ какъ-бы не хотятъ считаться съ нимъ и признавать его авторитетъ, какъ ученаго профессора, критика и поэта. Въ такомъ же тонѣ написана и другая статья "О krytyce" (1829--1830), изъ которой мы уже привели нѣсколько выдержекъ.
Нѣкоторыя его замѣчанія собственно о критикѣ и критикахъ заслуживаютъ вниманія. Бродзинскій признаетъ за ней безспорное значеніе и пользу. Знаменитые писатели понимали это и отдавали свои произведенія на судъ другихъ и собственной критики. Критическія и эстетическія замѣчанія мы находимъ у Шекспира. Шиллеръ и Гете также оказали огромное вліяніе на эстетическое развитіе публики своими критическими статьями. Корнель и Расинъ также давали въ рѣчахъ отчетъ о своей творческой дѣятельности.
"Правда, изящныя искусства, говоритъ Бродзинскій вслѣдъ за Катръ-мэръ-де-Кенси, возникли не изъ теоріи, а наоборотъ: теорія возникла изъ прекрасныхъ произведеній; но есть и превосходныя теоріи, которые могутъ быть названы въ своемъ родѣ прекрасными произведеніями ".
Критика, думаетъ Бродзинскій, не создастъ генія, потому-что геній -- даръ неба; но хорошая критика можетъ и должна распространять хорошій вкусъ, она должна объяснить, растолковать обществу съ точки зрѣнія этого хорошаго вкуса художественныя созданія генія {Тоже говоритъ Бродзинскій и въ своей рѣчи " О powołaniu i obowiązkach młodzieży akademicznej" 1826 года. "Pisma", t. VIII, 43--82.}. Польскую критику Бродзинскій признаетъ неудовлетворяющей своему назначенію. До конца прошлаго вѣка она разсуждала съ чужого голоса, и только съ того времени, какъ "незабвенной памяти Александръ I, благодѣтель поляковъ, позволилъ, чтобы его имя величали на большемъ числѣ языковъ", появились зародыши критики. Совершенно неожиданно всѣ понятія о вкусѣ должны были измѣниться. Французскія теоріи были вытѣснены мало-по-малу нѣмецкими, но все это пришло слишкомъ поздно. "Всѣ споры о классицизмѣ и романтизмѣ давно уже забыты нѣмцами и возобновлены уже французами {Бродзинскій намекаетъ здѣсь, очевидно, на ново-романтическое движеніе "юной Франціи".}, а мы все еще толчемся на одномъ мѣстѣ".
Въ настоящее время "каждый, вкусившій (dorwawszy) розогъ отъ какого-нибудь нѣмецкаго профессора, норовитъ загнать въ свою школу все общество, требуетъ изученія метафизики отъ всѣхъ, кто хочетъ судить о поэтическихъ достоинствахъ баллады или сонета.