"Новые критики, стыдясь старыхъ заблужденій, вопіютъ теперь: "nierządem stoi poezya!" Они кладутъ на все свое veto и заявляютъ: "никому изъ смертныхъ не позволено судить поэтовъ, они не суть обитатели этой земли!" (V, 555).

Вліяніе этихъ критиковъ -- съ грустью сознается Бродзинскій -- слишкомъ велико. "Они запрудили литературу массой мелкихъ періодическихъ изданій и почти одни у насъ имѣютъ право голоса въ вопросахъ общественныхъ, тогда какъ ученые, имѣющіе за себя авторитетъ науки, смолкли, а иные отстали отъ вѣка; они хвалятъ произведенія только своихъ приверженцевъ. Художественныя достоинства произведеній не имѣютъ для нихъ никакого значенія. Они обращаютъ вниманіе только на одно: къ какому роду принадлежитъ данное произведеніе. Въ этомъ весь вопросъ, и на эту тему ведутся длинные споры" ("Pisma K. В.", V, 556).

Статьи Бродзинскаго не оставались, конечно, безъ отвѣта. Мохнацкій, Грабовскій, Островскій выступили противъ Бродзинскаго тѣмъ суровѣе, что въ Варшавѣ Бродзинскій былъ единственнымъ человѣкомъ, котораго уважали всѣ партіи и къ голосу котораго отчасти прислушивались. Рѣшительное выступленіе Бродзинскаго противъ романтиковъ требовало не менѣе рѣшительнаго отпора. Возбудили общее вниманіе послѣднія статьи Бродзинскаго; но благопріятный отзывъ о нихъ мы нашли только въ одномъ журналѣ, въ которомъ Бродзинскій сотрудничалъ,-- въ "Pamiętn. dla płci pięknej" за 1830 г. Уже съ самаго начала года мы встрѣчаемъ тутъ самые лестные отзывы о Бродзинскомъ по поводу его перевода элегіи Кохановскаго {"Pam. dla płci pięknej", W., 1830, t. I, стр. 47. Замѣчательно, что среди массы статей о Бродзинскомъ самыя лестныя принадлежатъ женщинамъ и помѣщены въ женскихъ журналахъ.}. Еще до появленія новаго изданія сочиненій Бродзинскаго, редакція этого журнала высказывала свою радость по поводу предстоящаго ихъ выхода, признавая Бродзинскаго единственно "способнымъ указать истинный путь и цѣли" для польской литературы {Ibid. "Prenumerata na literacko-estetyczne prace K. Brodzińskiego", стр. 86.}.

Наконецъ, по выходѣ въ свѣтъ 1-го тома сочиненій Бродзинскаго, появляется рецензія, въ которой признается, что "всѣ непредубѣжденные знатоки литературы приняли произведенія эти съ восторгомъ и прочли ихъ съ интересомъ" {Ibid. "Pisma K. B-ego", t. II, стр. 175.}. Рецензія отмѣчаетъ нападки на Бродзинскаго и довольно неожиданно сравниваетъ ихъ съ подобными же вылазками противъ Мицкевича, совѣтуя автору отвѣчать на нихъ молчаніемъ {"Pisma czasowe umrą z swoją datą, а chwała wielkiego męża do sądu wieków należy" (ibid.).}.

Гораздо болѣе сдержанный отзывъ о произведеніяхъ Бродзинскаго даетъ нѣкто Е. К. {"Gazeta Polska" 1830, No 124.}: онъ во многомъ уже несогласенъ съ Бродзинскимъ, и нѣкоторыя замѣчанія его въ этомъ отношеніи весьма даже двусмысленны {Напр. "Pięknie powiedziały młody poeta: "Mysi gdy młoda nie rozwiła, już się nigdy nie rozwija...."}. Онъ уже рѣшается защищать молодежь отъ нападокъ Бродзинскаго, находя, что и "молодежь, правильно руководимая, можетъ имѣть зрѣлыя сужденія" и т. д. {Ibid. стр. 4.}.

Всѣ эти статейки за и противъ не могли имѣть да и не имѣли никакого вліянія на текущія событія. Совсѣмъ иное значеніе имѣетъ отповѣдь Островскаго "Со są prawidła" громовымъ ударомъ разразившаяся надъ головою бѣднаго Бродзинскаго {"Powszechny Dziennik Krajowy" 1830 r., 12 мая, No 130, стр. 660--662; девять столбцовъ.}.

"Когда Мицкевичъ писалъ,-- такъ начинаетъ Островскій свою статью,-- что варшавскіе ученые хотятъ устроить рогатки противъ новыхъ идей, я думалъ, что онъ хотѣлъ только разсмѣшить читателя, ибо никто не рѣшится высказать такой нелѣпой мысли; оказалось, что я ошибся: такъ думаетъ Бродзинскій". Къ самому Бродзинскому Островскій, однако, относится съ признаніемъ, публично высказаннымъ въ свое время. "Онъ первый у насъ мыслилъ о новомъ направленіи и задачахъ искусства и литературы, но теперь, когда сѣмена брошенныя имъ, пали на благодарную почву", Бродзинскій не узнаетъ своихъ всходовъ, не признаетъ ни такихъ замѣчательныхъ ученыхъ, какъ Лелевель, увѣнчанныхъ уже европейской славой, ни нашего поэта Мицкевича, котораго считаетъ, повидимому, экзальтированнымъ, сумасшедшимъ, моднымъ геніемъ. Бродзинскій, однако, напрасно думаетъ, что можно соединить духъ прежней литературы съ новыми стремленіями. Это немыслимо. Въ области духа, мысли, нѣтъ обязательныхъ неизмѣнныхъ правилъ. Нѣтъ! Мысль всегда, постоянно прогрессируетъ!

-- "Авторъ требуетъ правилъ, но какихъ,-- мы незнаемъ" -- "Можно быть почтеннымъ, благороднымъ, прекраснымъ человѣкомъ, можно имѣть всѣ добродѣтели, необходимыя въ обществѣ, и не понимать Канта и этой пресловутой метафизики и философіи, преслѣдуемыхъ у насъ вслѣдствіи ихъ яко-бы темноты и непонятности ". "Бродзинскій вообще не имѣетъ опредѣленныхъ принциповъ, онъ самъ себя не понимаетъ, самъ себѣ противорѣчитъ". Островскій приводитъ цѣлый рядъ такихъ противорѣчій: Бродзинскій то признаетъ, то не признаетъ для генія обязательность правилъ, Шекспиръ у него то натураленъ, то не натураленъ; Бродзинскій твердитъ, что каждая эпоха имѣетъ свою физіономію и признаетъ, что Байронъ вѣрно изображалъ свое время, и въ то же время мечетъ въ него громы своего негодованія, называетъ неестественнымъ. Десять разъ перечиталъ Островскій опредѣленіе поэтики Бродзинскаго и пришелъ къ заключенію, что самъ авторъ не понимаетъ истиннаго значенія поэтики; точно также и въ философіи Бродзинскій отвергаетъ матеріализмъ, а между тѣмъ его психологическія понятія -- сущій эмпиризмъ- И при такой неясности собственныхъ воззрѣній Бродзинскій смѣетъ гнѣваться на "фабрикантовъ газетнаго сектаторства", говорить, что при современномъ положеніи дѣла, ученые только пожимаютъ плечами или совсѣмъ замолкаютъ. "Какіе же это ученые, спрашиваетъ Островскій, гдѣ ихъ права на это почетное званіе, какими трудами, какими заслугами пріобрѣли они себѣ это званіе"... "Бродзинскій говоритъ, что одни ученые замолкли, а другіе забросили занятія (zanedbali); но, Богъ мой, кто же станетъ считать молчащихъ и бездѣльниковъ (próżniaków) за ученыхъ, кто станетъ уважать людей, добровольно покидающихъ поле битвы, трудовъ, мысли, равнодушно, а можетъ быть и съ пренебреженіемъ взирающихъ на усилія этой мысли, стремящейся къ лучшей поэзіи,-- восходящей зарѣ цивилизаціи". Кого уважать? Давителей мысли, сторонниковъ застоя въ искусствѣ поэзіи, философіи!"

"Бродзинскій рекомендуетъ умѣренность, хочетъ задержать! Что задержать? Мысль, идеи, стремленія литературы? Онъ не хочетъ уразумѣть той истины, великой истины, что эта усиленная работа мысли, такъ во всемъ подорвавшая существующія понятія, есть безспорное свидѣтельство серьезнаго умственнаго оживленія, свидѣтельство совершенствованія и прогресса, которыя предвѣщаютъ только новые успѣхи просвѣщенія".

"Мы не имѣемъ гордаго желанія поучать, не пожимаемъ плечами, видя чужое непониманіе, не дерзаемъ сами себя называть учеными; охотно подавляемъ въ себѣ это несчастное "я"; но мы чувствуемъ потребность мыслить и дѣйствовать, и мы мыслимъ дѣйствуемъ! Результаты узрятъ и оцѣнятъ потомки. Сильные своей вѣрой, сильные могуществомъ мысли, отвергаемъ мы прошлое со всѣми его правилами и предписаніями, дерзаемъ идти новыми путями, руководясь вдохновеніемъ, этой творческой силой, взнесшей уже человѣчество на такую высоту {Не смотря на такую энергическую отповѣдь Островскій нѣсколько разъ говоритъ съ почтеніемъ и расположеніемъ о личности Бродзинскаго.}.