Бродзинскій невидимому не ожидалъ подобнаго нападенія Онъ былъ такъ имъ ошеломленъ и огорченъ, что рѣшилъ остановить дальнѣйшее печатаніе своихъ произведеній. Оба его отвѣта Островскому, и на его "замѣчанія объ экзальтаціи" {Odpowiedź P. J. В. Ostrowskiemu, Pisma, VIII, 40--43.}, и на статью только что нами приведенную, отличаются весьма скромнымъ и даже нерѣшительнымъ тономъ {Его отвѣтъ появился черезъ 4 дня въ No 134 "Powsz. Dz. Kraj". Здѣсь онъ между прочимъ заявляетъ, что такіе писатели, какъ Мицкевичъ, не нуждаются ни въ похвалахъ, "а ni tak niewczesnej obrony" стр. B84.}. Въ защиту Бродзинскаго выступилъ нѣкто Р--а {Ibid. No 134.}, совѣтуя Островскому трудиться и больше учиться тогда онъ научится и другихъ уважать!.. Статейка, однако, не представляетъ интереса, точно также какъ и почтительно любезный отвѣтъ на неё Островскаго. Для насъ важно то, что подъ впечатлѣніемъ отповѣди Островскаго Бродзинскій болѣе не появлялся въ печати вплоть до самой революціи. Какое участіе принималъ Бродзинскій въ революціи, извѣстно уже намъ изъ предыдущей главы. Теперь отмѣтимъ только то, что революція, увлекшая и самого Бродзинскаго, принесла и болѣе справедливую оцѣнку его дѣятельности. 5-го января 1831 года новый органъ "Nowa Polska" въ 1-мъ No приноситъ намъ въ высшей степени интересную статью, характеризующую главныя теченія польской литературы въ періодъ отъ 1815 до 1881 года, и воздающее должное и заслугамъ Бродзинскаго, четыре же мѣсяца спустя въ той же газетѣ Островскій пишетъ свою "Исповѣдь" {Ibid, No 140.}, въ которой говоритъ о Бродзинскомъ слѣдующее: "Еще въ 1824 году, когда Бродзинскій не зналъ ничего о моемъ существованіи, я питалъ уже къ нему почтеніе... я писалъ ему, что мать дала мнѣ жизнь, природа -- способности, а онъ развилъ ихъ, довелъ до совершенства"... "Бродзинскій былъ моимъ духовнымъ отцомъ, истиннымъ благодѣтелемъ; но когда Бродзинскій нѣсколько измѣнилъ свой образъ мыслей (nieco zmodyfikował)... я возсталъ противъ него главнымъ образомъ изъ политическихъ цѣлей. Дѣло шло къ революціи, а Бродзинскій выступилъ противникомъ насилій. Я рѣшился пожертвовать своимъ личнымъ расположеніемъ ради высшихъ соображеній... Я рѣшился сказать, что народы имѣютъ право, должны стремиться къ своему счастью хотя бы съ помощью переворота. Это была прокламація независимости, революціи! Самъ Бродзинскій согласился съ этимъ когда сказалъ мнѣ послѣ 29 ноября: "кто же могъ догадаться, что вы думаете о революціи" -- "И теперь, не смотря на различіе въ принципахъ и взглядахъ, я не хочу быть не благодарнымъ... незабываю, чѣмъ я обязанъ Бродзинскому, и всегда сохраню къ нему истинное почтеніе".
V.
Намъ остается теперь подвести итоги всему сказанному и опредѣлить мѣсто и значеніе, которое занимаетъ Бродзинскій въ исторіи развитія польской литературы и общественности, поскольку это отражалось въ эволюціи его литературныхъ взглядовъ въ борьбѣ классиковъ съ романтиками. Такая задача осложняется тѣмъ обстоятельствомъ, что литературныя и политическія теченія этого времени идутъ рука объ руку, взаимно переплетаясь и дополняя другъ друга; справедливая оцѣнка потому дѣлается затруднительной, что приходится относиться не одинаково къ политической и литературной сторонѣ дѣла.
Какъ извѣстно романтики всего свѣта хотѣли отожествить поэзію и жизнь {Чит. Шерръ, "Ист. всеобщ. лит.", II, 261.}, внести свой идеалъ въ дѣйствительность. Этимъ идеаломъ въ Польшѣ является свободная, независимая Польша, которой нѣтъ въ дѣйствительности, но которую можно узрѣть, по выраженію Брандеса, "очами духа". Осуществленіе этого идеала дѣлается задачей всей жизни, завѣтной мечтой каждаго романтика и приводитъ къ нелѣпой, безполезной революціи, гибельныя послѣдствія которой не могли не предвидѣть люди здравомыслящіе.
Въ этомъ отношеніи польскій романтизмъ осужденъ безвозвратно самими поляками {Чит. Р. Chmielowski, "Zarys literatury polskiej z ostatnich lat dwudziestu" Warszawa, 1886. Первая часть "Przekonania i dążności" 1--176.-- Спасовичъ "Маркизъ Велепольскій -и его время" "Вѣстникъ Европы" 1880 г., No 10, 11, 1881 г. No 2, 5--7, 12.}.
Но съ другой стороны романтизмъ "служилъ только оболочкой для выклевывающейся новой поэзіи, совершенно своеобразной и еще въ большей степени національной, нежели которая бы то ни была изъ предшествующихъ литературъ даже въ золотую пору Сигизмундовъ" {Пыпинъ и Спасовичъ, "Ист. славянск. лит.", II, 611.}.
Романтизмъ создалъ интересъ къ народности; черпая содержаніе изъ народной поэзіи, онъ постепенно подготовлялъ почву реализму. Въ этомъ отношеніи онъ былъ явленіемъ вполнѣ прогрессивнымъ и какъ таковой блещетъ именами такихъ крупныхъ талантовъ, какъ Мальчевскій, Рощинскій, Мицкевичъ -- лучшихъ его представителей и защитниковъ. Къ польскому романтизму могутъ быть примѣнены въ этомъ отношеніи слова Бѣлинскаго, сказанныя о русской литературѣ {Сочиненія. IX, стр. 30 и слѣд.}.
"Если сказать по правдѣ, то у насъ не было ни классицизма, ни романтизма, а была только борьба умственнаго движенія съ умственнымъ застоемъ; но борьба, какая она ни была, рѣдко носитъ имя того дѣла, за которое она возникла, и это имя, равно какъ и значеніе этого дѣла почти всегда узнаются уже тогда, когда борьба кончится {Почти тоже говоритъ Мохнацкій въ своей "Истор. лит. XIX. в.".}.
"Всѣ думали, что споръ былъ за то, которые писатели должны быть образцами: древніе ли, греческіе и латинскіе, и ихъ рабскіе подражатели XVII и XVIII, вѣка, или новые -- Шекспиръ, Байронъ, Вальтеръ Скотъ, Шиллеръ, Гете; а между тѣмъ спорили въ сущности о томъ, имѣетъ ли право на титулъ поэта и притомъ великаго такой поэтъ, какъ Пушкинъ.... поэтъ, который тайны души и сердца дерзнулъ предпочесть плошечнымъ и иллюминаціямъ. Вслѣдствіе движенія, даннаго преимущественно явленіемъ Пушкина, молодые люди, выходившіе тогда на литературное поприще, усердно гонялись за новизной, считая ее за романтизмъ {Припомнимъ кстати, какъ возстаетъ Бродзинскій противъ этой погони за новизной.}.
"Романтизмъ остался побѣдителемъ, онъ расчистилъ литературную арену, заваленную соромъ псевдоклассическихъ предразсудковъ".