I.

По вѣрному замѣчанію H. К. Михайловскаго "великіе люди не сваливаются къ намъ съ небесъ, но отъ земли подымаются къ небу". Горныя вершины не стоятъ на болотѣ. Очевидно, не случайность и появленіе Л. Н. Толстого на русской почвѣ. Оно подготовлено всѣмъ ходомъ русской исторіи и, создавшейся подъ ея вліяніемъ, расовой психологіей. Русскому народу искони присуще правдоискательство. Можетъ-быть это просто свойство юности, которая ярче воспринимаетъ всѣ противорѣчія жизни и тѣмъ сильнѣе ищетъ правды. Еще B. С. Соловьевъ обратилъ вниманіе на то обстоятельство, что изъ массы произведеній церковной византійской литературы, нахлынувшихъ къ намъ вмѣстѣ съ принятіемъ христіанства, русскій человѣкъ выбиралъ себѣ по преимуществу тѣ, которыя трактовали вопросы морали и гораздо-меньше интересовался эсхатологическими и догматическими вопросами. Въ народной поэзіи тоже любимые герои Илья Муромецъ, который не мыслитъ зломъ и на татарина, всегда глубоко правдивъ, и Иванушка-дурачекъ, который глупъ на болѣе, чѣмъ Чацкій сумасшедшій, но за то онъ не отъ міра сего, чуждъ практическихъ расчетовъ и обмана.

Если съ одной стороны Толстого подготовляла народная, психика, то съ другой онъ явился блестящимъ завершеніемъ расцвѣта русской литературы -- эпохи Пушкина, Герцена, Тургенева, Достоевскаго.

Въ русскую литературу шли по закону движенія. въ сторону наименьшаго сопротивленія лучшія силы русскаго общества, энергіи и таланту которыхъ не было выхода въ общественной и государственной. дѣятельности. Все лучшее въ Россіи устремлялось въ литературу. Въ результатѣ небывалый разцвѣтъ ея и на вершинѣ его -- могучая фигура Л. Н. Толстого, огромнаго художника и неутомимаго правдоискателя. Толстого сравниваютъ съ Гомеромъ и Шекспиромъ.. Это сравненіе не вполнѣ вѣрно. Гомеръ пластичнѣе. Онъ сливается съ тѣмъ міромъ, который изображаетъ до полной неотдѣлимости отъ него. Шекспиръ вполнѣ отдѣлимъ отъ своихъ героевъ и вполнѣ заслоняется ими. Мы можемъ не знать, кто былъ Шекспиръ и жить въ мірѣ его созданій. Это самый объективный изъ эпическихъ писателей. Толстой -- самый субъективный. Толстой неотдѣлимъ отъ К. Левина, Иртеньева, Неклюдова ("Утро помѣщика"); въ его творчествѣ всегда силенъ, а часто преобладаетъ элементъ автобіографическій. Въ могучемъ анализѣ Толстого этотъ субъективный, автобіографическій элементъ -- самая сильная сторона его творчества и одинъ изъ главныхъ источниковъ глубины его анализа. Толстой великъ въ творчествѣ образовъ, близкихъ его душѣ, родственныхъ ему. Чужихъ ему онъ не любитъ и не всегда понимаетъ. Толстой не понимаетъ Шекспира и потому отвергаетъ его. Шекспиръ понялъ бы Толстого и оцѣнилъ бы его.

Это не мѣшаетъ быть Толстому одному изъ лучшихъ аналитиковъ и знатоковъ человѣческой души, и даже животныхъ. Извѣстенъ анекдотъ о томъ, какъ, гуляя въ полѣ съ Тургеневымъ, Толстой принялъ въ серьезъ шутливое предложеніе Тургенева и сталъ анализировать настроеніе клячи, стоявшей въ полѣ,-- да такъ правдиво, что авторъ "Записокъ Охотника", всегда относившійся съ восхищеніемъ къ таланту Толстого, воскликнулъ не безъ доли досады: "должно быть у васъ, Левъ Николаевичъ, среди вашихъ предковъ была лошадь".

Существуетъ ложный взглядъ, что Толстой, какъ художникъ, и какъ моралистъ -- два разныхъ человѣка, и что въ жизни нашего писателя былъ какой то огромный переломъ. Это не совсѣмъ такъ. Толстой, какъ личность, неотдѣлимъ отъ художника и моралиста, и вся жизнь Толстого -- рядъ исканій и переломовъ, группирующихъ однако около единаго основанія -- одного огромнаго психическаго центра -- личности писателя. Толстой это полнѣйшее воплощеніе духовнаго, нравственнаго и физическаго здоровья. Это могучій дубъ, корни котораго глубоко вросли въ почву, а стволъ, непрерывно развиваясь изъ одного основанія, получилъ гигантскіе размѣры и рѣдкую мощь.

Вся жизнь Толстого, его художественное творчество, его проповѣдническая дѣятельность -- одно замкнутое цѣлое, одна непрерывно-развивающаяся цѣпь настроеній, переживаній и взглядовъ.

Уже въ полуторагодоваломъ ребенкѣ намѣчается будущій геній. Толстой лежитъ въ пеленкахъ. Они связываютъ его движенія и непріятны ему. "Окружающимъ кажется, что это нужно, тогда какъ я, вспоминаетъ Толстой, знаю, {Курсивъ всюду нашъ. К. А.} что это не нужно, и хочу доказать это, и я заливаюсь крикомъ, противнымъ для самого себя, но неудержимымъ... Мнѣ хочется свободы, она никому не мѣшаетъ, и я -- кому она нужна,-- слабъ, а они сильны".

Какой символическій образъ гиганта, который, какъ въ сказкѣ, сразу возговорилъ голосомъ человѣческимъ и сразу же сталъ выпутываться и барахтаться! И вся жизнь писателя -- рядъ усилій освободиться отъ путъ традицій, предразсудковъ и суевѣрій,-- классовыхъ, религіозныхъ, общественныхъ, наслѣдственныхъ.

Какъ Гомеръ, и Толстой, прежде всего писатель, плотью и кровью связанный съ той средой, которую онъ изображаетъ, и изъ которой самъ вышелъ; но личность автора ни на минуту не исчезаетъ у Толстого и отношеніе его къ героямъ вполнѣ самостоятельное и часто очень критическое. Писатель силится высвободиться изъ подъ власти традицій и въ этомъ его огромная заслуга, и съ этой стороны усилія писателя представляютъ цѣннѣйшій матерьялъ для наблюденій за ростомъ и постепеннымъ освобожденіемъ личности.