Обыкновенно принято считать, что въ дѣятельности Толстого было два опредѣленныхъ періода,-- одинъ до перелома, изображеннаго въ "Исповѣди", другой послѣ перелома.
Но это утвержденіе основано на слишкомъ довѣрчивомъ и не критическомъ отношеніи къ личнымъ признаніямъ самого Толстого.
Его "Исповѣдь", какъ и всякій автобіографическій источникъ, имѣющій всегда и публицистическія цѣли, написана односторонне и представляетъ дѣло не такъ, какъ оно было на самомъ дѣлѣ, а подъ угломъ переживаемыхъ авторомъ настроеній опредѣленнаго момента его жизни. Въ дѣйствительности и до "перелома", и послѣ него Л. Н. Толстой -- это рядъ исканій, рядъ противорѣчій, которыя при всемъ своемъ многоразличіи имѣютъ одинъ и тотъ же психическій и этическій центръ.
Уже въ дѣтствѣ намѣчаются условія, которыя должны создать писателя съ вдумчивымъ, аналитическимъ умомъ, склоннымъ къ морализированію.
Некрасивый, несвѣтскій, неловкій, рано потерявшій мать и отца, немного одинокій въ своемъ сиротствѣ, Толстой рано проникается жаждой самоулучшенія и самосовершенствованія, рано обнаруживаетъ склонность къ размышленію, нѣкоторую подозрительность и мнительность. Настроенія Иртеньева всецѣло могутъ быть отнесены къ Толстому -- "на меня часто, пишетъ онъ, находили минуты отчаянія. Я воображалъ, что нѣтъ счастья на землѣ съ такимъ широкимъ носомъ, толстыми губами и сѣренькими маленькими глазками, какъ я. Я просилъ Бога сдѣлать чудо -- превратить меня въ красавца... и все готовъ былъ бы отдать я за красивое лицо".
Неудачная мазурка приводитъ Толстого въ самое мрачное настроеніе: "всѣ презираютъ меня и всегда будутъ презирать,-- мнѣ закрыта дорога ко всему: къ дружбѣ, къ любви, почестямъ,-- все пропало"!
Неудачи и маленькія дѣтскія огорченія усиливаютъ самоанализъ часто безпощадный, проникающій во всѣ тайные мотивы и настроенія, казнящій даже случайныя мысли, скользнувшія по поверхности души.
Очень рано сказывается склонность къ философскимъ размышленіямъ и въ связи съ ними -- прямолинейная потребность сильной и здоровой души -- реализовать выводы, осуществляя ихъ немедленно въ жизни. Толстой приходитъ къ мысли, что счастье обезпечивается умѣньемъ переносить страданія -- и вотъ онъ уже терзаетъ себя по цѣлымъ часамъ, выдерживая на рукахъ до полнаго изнеможенія огромные фоліанты отцовской библіотеки. Черезъ нѣкоторое время онъ приходитъ къ новому выводу: жизнь коротка, она заканчивается смертью, поэтому нужно торопиться наслаждаться настоящимъ, и молодой философъ отшвыриваетъ учебники въ сторону и три дня валяется на диванѣ, читая романъ и поѣдая карамельки. То вдругъ ему приходитъ въ голову чисто шеллингіанская мысль, что предметы существуютъ только, какъ наше къ нимъ отношеніе, и юный философъ торопится такъ быстро оглянуться назадъ, что бы захватить пустоту до нашего къ ней отношенія {И. Н. Бирюковъ. Біографія т. I. стр. 108 и др.}. Очень рано обнаруживаетъ Толстой и нѣкоторыя странности. Не даромъ Брандесъ назвалъ его немного страннымъ человѣкомъ. Такъ напр. по разсказу одной изъ тетушекъ Толстого, онъ рѣшилъ, что кланяться слѣдуетъ наоборотъ, не такъ, какъ всѣ и вотъ въ одинъ прекрасный день появляется онъ въ гостиную задомъ на передъ и кланяется, откидывая голову къ затылку...
Вѣрилъ ли Толстой въ юности?-- повидимому, не болѣе, чѣмъ всѣ дѣти нашей интеллигентной среды; то есть скорѣе довѣрялъ привычкамъ и традиціямъ среды, не придавая имъ серьезнаго значенія. Такая вѣра не крѣпко держалась въ дѣтской душѣ и при первомъ напорѣ скептицизма развѣивалась. Когда Толстому было немного болѣе 10 лѣтъ (1838), изъ гимназіи пришелъ Володя Милютинъ и сообщилъ о важномъ открытіи; открытіе состояло въ томъ, что Бога нѣтъ, и все чему насъ учатъ -- однѣ выдумки. "Помню, пишетъ Толстой, какъ старшіе братья заинтересовались этой новостью и мы всѣ, помню, очень оживились и приняли это извѣстіе, какъ что то очень занимательное и возможное".
Это не мѣшало, конечно, дѣтской душѣ жаждать иной вѣры и любви.