Въ "Отрочествѣ" мы видимъ, какъ этотъ дѣтскій идеализмъ превращается у Иртеньева подъ вліяніемъ Неклюдова "въ восторженное обожаніе добродѣтели и убѣжденіи въ назначеніи человѣка постоянно совершенствоваться. Тогда исправлять все человѣчество, уничтожать всѣ пороки и несчастія людскіе казалось удобоисполнимой вещью, -- очень легко казалось и просто исправить самого себя, усвоить вс ѣ доброд ѣ тели и быть счастливымъ".
Будущій реформаторъ моралистъ намѣчался уже въ этихъ строкахъ, въ юношескіе годы Толстого. Вѣдь приведенныя выше строки, хотя въ нихъ и звучитъ легкій отзвукъ ироніи,-- выражаютъ ту самую увѣренность Толстого, по которой и черезъ 65 лѣтъ онъ доказывалъ, что стоитъ только понять въ чемъ зло, гдѣ порокъ, а въ чемъ смыслъ жизни, что-бы легко отрѣшиться отъ всего сквернаго и найти внутри себя царство Божіе.
Эта жажда усовершенствованія привела Иртеньева и Неклюдова къ очень странному и вредному пріему -- повѣрянія другъ другу самыхъ затаенныхъ мыслей, всего гадкаго, что закопошилось въ душѣ, пріемъ нравственнаго усовершенствованія чисто іезуитскій и, вѣроятно, заимствованный у гувернеровъ -- французовъ, воспитанныхъ въ іезуитскихъ школахъ.
И вотъ то время, когда молодежь обыкновенно занимается общественнымъ идеализмомъ и строитъ свои планы лучшаго устроенія государства и общества,.-- Толстой занимался личной моралью, смѣшивая, впрочемъ, моральное самоусовершенствованіе съ усовершенствованіемъ себя вообще во всѣхъ отношеніяхъ,-- физическомъ, умственномъ, свѣтскомъ и т. д.
II.
Въ жизни Толстого было нѣсколько неблагопріятныхъ моментовъ. Къ числу такихъ нужно отнести поступленіе Толстого въ Казанскій университетъ. Въ то время, какъ вся литературная жизнь сосредоточилась въ московскихъ кружкахъ западниковъ и славянофиловъ, и имена Герцена, Бѣлинскаго, Хомякова, Аксакова повторялись съ восхищеніемъ и благоговѣніемъ во всѣхъ молодыхъ кружкахъ, Толстой попадаетъ въ захолустный университетъ, надъ которымъ витала еще зловѣщая тѣнь Магницкаго,-- университетъ разгромленный, трепещущій и бездарный.
Толстому было 15 лѣтъ, когда онъ выдержалъ вступительный экзаменъ и по протекціи былъ принятъ въ университетъ; (1843 г.)., знанія его были очень жалки. Онъ самъ впослѣдствіи на доставленной ему вѣдомости его отвѣтовъ сдѣлалъ полныя юмора признанія. По исторіи общей и русской -- единица. И Толстой пишетъ сбоку: "ничего не зналъ!". По статистикѣ и географіи тоже единица. И примѣчаніе Толстого гласитъ: "зналъ еще меньше". Не далъ юношѣ ровно ничего и Казанскій университетъ, о профессорахъ которого столько анекдотическаго разсказываетъ въ своей исторій Казанскаго университета профес. Загоскинъ. Это было нѣчто не вообразимое! Вотъ профессоръ Камбекъ, который не читаетъ, а диктуетъ: "Рымское право"! Р -- большое, И -- большое, -- пунктумъ! И студенты записываютъ за нимъ такія изреченія: "Римляне имѣли своего орхіерея, котораго называли верховный жеребецъ".
Вотъ профессоръ Гельмуръ Винтеръ, который уже недовольствуясь рѣчью изображаетъ ртомъ канонаду при вступленіи союзныхъ войскъ въ Парижъ въ 1813 году.
Вотъ преподаватель уголовнаго права профессоръ Густавъ Фогель, въ угоду старому приказному строю, громящій судъ присяжныхъ слѣдующими неотразимыми фактическими доказательствами: "однажды гдѣ-то, когда-то, какая-то дѣвушка совершила какое-то преступленіе и присяжные оправдали ее!"
Учиться у такихъ господъ было нечему, не стоило. И Толстой, сидя въ карцерѣ, которымъ встарину поощрялось прилежаніе и усердное посѣщеніе университета, разражается горячей тирадой противъ университетской "науки": "Исторія... собраніе басенъ... что вынесемъ мы изъ университета? Подумайте и отвѣчайте, допрашиваетъ онъ товарища по заключенію. Что вынесемъ мы изъ этого святилища, возвратившись во свояси въ деревню, на что будемъ пригодны? Кому нужны?". Быть можетъ именно въ эти годы зародилось въ немъ болѣе ярко сказавшееся впослѣдствіи отвращеніе къ "научной наукѣ" и ученымъ педантамъ.