Если бы удалось перескочить вмѣстѣ съ Толстымъ въ область абсолютнаго добра, то его царство было бы недолговѣчно. Обыкновенно анархисты указываютъ три положенія, на которыхъ покоится ихъ доктрина.
Первое это, что законъ санкціонируетъ только установившіяся отношенія. Но это утвержденіе не совсѣмъ вѣрно. Во первыхъ потому, что общество состоитъ изъ разныхъ группъ населенія, съ неодинаковымъ уровнемъ культуры и разными интересами. Прогрессивный подоходный налогъ безусловно" непріятенъ богатымъ, но полезенъ обществу и массамъ. Санитарныя требованія могутъ казаться излишними невѣжественной массѣ, но онѣ крайне желательны и часто вводятся принудительно. Когда на стражѣ закона стоитъ представительное учрежденіе (земство, дума, парламентъ), то законъ соблюдается съ большей тщательностью. Законы являются организующей силой, завершающей и закрѣпляющей процессы жизни. Но,-- возражаютъ анархисты,-- всякій парламентъ, даже избранный на основѣ всеобщаго избирательнаго права, давитъ меньшинство сплоченнымъ большинствомъ.
Конечно, это крупный недостатокъ парламентаризма, и не единственный, но критика этихъ недостатковъ давно уже началась, и соціальные и политическіе реформаторы видятъ уже выходы. Возникаетъ вопросъ и выясняется возможность огражденія правъ и интересовъ меньшинства, путемъ пропорціональнаго представительства, роста автономій и самоуправленій, наконецъ, изданіемъ законовъ и для большинства, и для меньшинства,-- въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ это совмѣстимо. Конечно, и всеобщее избирательное право вовсе не гарантія справедливости при господствѣ денежнаго хозяйства. Примѣры Франціи и Америки показываютъ, что пока есть капиталы, тресты и блоки,-- богатые люди имѣютъ массу преимуществъ, что-бы. создать желательное для себя большинство.
Пока царитъ капитализмъ и существуетъ купля-продажа, можно покупать и голоса, продавать большинство и меньшинство. Выходъ не въ отказѣ отъ парламентаризма, и не въ преждевременномъ отказѣ отъ капитализма, а въ преодолѣніи его болѣе сложными формами соціальной жизни, которыми была бы обезпечена личная независимость каждаго человѣка.
Третье соображеніе, высказываемое анархистами противъ государства, сводится къ утвержденію, что законы излишни и могутъ быть съ успѣхомъ замѣнены договорами при высокомъ уровнѣ умственнаго и нравственнаго развитія гражданъ..
Этотъ высокій уровень долженъ быть, очевидно, одинаковъ для всѣхъ. Но какъ создать его? Куда дѣваться съ атавизмомъ, съ неравенствомъ способностей, съ различіемъ климатическихъ и другихъ условій развитія? Какъ быть съ прирожденными преступниками? Вѣдь ихъ порождаютъ не однѣ неблагопріятныя условія соціальной жизни; иное идетъ отъ наслѣдственностію властвуютъ и инстинкты. Уничтоженіе законовъ и всякаго Принужденія поставило бы цѣлый рядъ общественно полезныхъ предпріятій въ очень неустойчивое положеніе. желѣзныя дороги, почта, телеграфъ, водопроводъ, освѣщеніе -- требуютъ неустанной, отчетливой и неукоснительной работы. Здѣсь пріостановки быть не можетъ, и всякая единоличная неисправность можетъ отразиться гибельно на цѣломъ. Здѣсь соглашеній поддерживаемыхъ силою одного общественнаго мнѣнія недостаточно. Необходимо и принужденіе.
Если-бы принципы анархизма получили жизненное выраженіе, то послѣдствіемъ былъ бы возвратъ къ первоначальнымъ формамъ феодальнаго быта: болѣе сильный и нецеремонный подчинилъ бы себѣ болѣе робкихъ и слабыхъ. Своеволіе единицъ привело бы къ новой тираніи. Культура бы рухнула, а съ упадкомъ техники и науки человѣчество вернулось бы къ первоначальному состоянію дикарей. Пассивное сопротивленіе оказалось бы такимъ-же безплоднымъ, какъ и его антиподъ -- терроръ. Христіанство съ своей проповѣдью моральнаго усовершенствованія ничего не съумѣло сдѣлать за двѣ тысячи лѣтъ существованія. Да и что такое моральное усовершенствованіе? И нѣмецкій "юнкеръ", и Константинъ Левинъ, и монахъ затворникъ думаютъ, что имъ вполнѣ ясны принципы моральнаго усовершенствованія, а между тѣмъ они у всѣхъ трехъ -- разные.
Плехановъ, резюмируя свои возраженія противъ анархизма, утверждаетъ, что основныя требованія анархистовъ неосуществимы, ихъ идеалъ -- утопія, политика вредна въ своей основѣ, а ихъ планы и мечты привели бы именно къ тому, что они сами отрицаютъ..
Съ этой точки зрѣнія положеніе Л. Н. Толстого, какъ создателя евангелическаго анархизма, очень трагично. Религіи онъ не создалъ; для этого необходимъ восторгъ вдохновенія и молитвы, необходимы мистицизмъ (credo quia absurdum est!) и жертвы. Но у Толстого слишкомъ ясный и трезвый умъ, чуждый поэзіи молитвенныхъ восторговъ. Самъ Толстой не принесъ жертвъ на алтарь своего ученія, не пострадалъ за него. Страданіе освящаетъ всякое религіозное ученіе. Быть можетъ, впрочемъ, Голгоѳой Толстого, по мѣткому замѣчанію Мережковскаго, и является то обстоятельство, что онъ никогда не зналъ Голгоѳы, не терпѣлъ страданій. И Толстой это чувствуетъ, и жаждетъ пострадать за свои убѣжденія. Не разъ онъ и обращался къ правительству съ требованіемъ, что-бы за его убѣжденія карали не его сторонниковъ, а его самого.
У Толстого, весь міръ -- поклонники, но послѣдователей его взглядовъ почти нѣтъ. Два три пріятеля, два три Толстовскихъ кружка (земледѣльческія колоніи), которые быстро распались -- вотъ и все, что дала Толстовская пропаганда. Изъ писателей Толстой имѣлъ нѣкоторое вліяніе на Чехова, но и онъ очень скоро освободился отъ этого вліянія. Даже въ собственной семьѣ Толстой одинокъ. Она любитъ его, но не раздѣляетъ его взглядовъ, а вѣдь кажется здѣсь, въ родной и нѣжно любимой и любящей семьѣ, Толстой имѣлъ возможность невозбранно и неустанно проповѣдовать свое ученіе. И любятъ Толстого, по крайней мѣрѣ у насъ въ Россіи, тѣ, кого онъ не признаетъ. Онъ отвергъ русскую революцію, а ея элементы преклоняются передъ нимъ. Толстой проклинаетъ всю нашу либеральную интеллигенцію, а она благословляетъ его и благоговѣетъ передъ нимъ; Толстой сурово осудилъ свою художественную дѣятельность, а мы восхищаемся ею. Толстой противъ рабочихъ организацій и классовой борьбы, но именно рабочіе несутъ свои гроши на организацію Музея Имени Толстого. Есть что то отрадное въ томъ фактѣ, что общественное движеніе, отрицаемое Толстымъ, тянется съ благоговѣніемъ къ великому проповѣднику: очевидно, обѣ стороны сближаетъ жизненная сила добра, присущая и тѣмъ и другимъ.