Не удовлетворила дѣвушка бѣдныхъ, не понравилась и богатымъ, наградившимъ ее именемъ сумашедшей.
Такъ никого не удовлетворитъ и Андреевъ своей пьесой.
Революціонныя стремленія массъ ему рисуются только безпощаднымъ и безсмысленнымъ бунтомъ.
Новыя общественныя силы ему кажутся только отбросами большого города. Стремленіе низовъ къ свѣту и культурѣ ему представляется торжествомъ тьмы и варварства[
И не замѣчаетъ того, что въ безсиліи онъ самъ тянется къ тьмѣ, на дно апатіи и бездѣятельнаго отчаянія.
Но Андреевъ самъ виноватъ въ своихъ настроеніяхъ. Онъ самъ, добровольно, отказался смотрѣть и видѣть. Онъ поступилъ такъ, какъ дѣлаютъ дѣти: сѣлъ въ углу, закрылъ глаза и вообразилъ себѣ небывалые ужасы. И такъ какъ это только дѣтскіе ужасы, то невольно приходятъ въ память добродушныя, но злыя и мѣткія слова Л. Н. Толстого:
-- Онъ насъ пугаетъ, а намъ не страшно!
Но мы видимъ. И напрасно Андреевъ зажмурилъ глаза. Онъ тоже могъ бы видѣть и знать. Онъ талантъ. Онъ могъ бы легко и скоро разобраться въ окружающихъ его явленіяхъ, если бы умѣлъ и хотѣлъ работать, какъ слѣдуетъ.
Но его потянуло къ легкому успѣху. Онъ почувствовалъ, что и Царь-Голодъ найдетъ сочувственную волну въ широкомъ морѣ читателей-мѣщанъ и удовольствовался дешевымъ, но не долгимъ успѣхомъ.
Онъ не хотѣлъ искать правды до конца -- и въ этомъ его большое несчастье и его большая вина.