Вопросъ о безуміи Керженцова съ психіатрической точки зрѣнія остался нерѣшеннымъ, но для литературныхъ цѣлей, поставленныхъ авторомъ, это только отчасти важно. Самое важное -- отмѣтить тѣ двѣ глубоко-пессимистическія идеи, которыя ставитъ" себѣ авторъ, и пытается разрѣшить для себя и для насъ,-- нельзя сказать, чтобы особенно умѣло и убѣдительно. Керженцевъ и своими рѣчами, и своимъ поведеніемъ слишкомъ походитъ на больного. Какой же тутъ крахъ мысли, если умственныя способности человѣка подъ сомнѣніемъ? Трагическаго въ поставленной проблемѣ мысли Андреевъ не схватилъ. Если Керженцовъ дѣйствительно свихнулся съ ума, то, ничего нѣтъ трагическаго въ томъ, что онъ пересталъ вѣрить своей мысли. Если онъ здоровъ, то условія одинокой и замкнутой жизни, внѣ всякихъ соціальныхъ связей опять-таки ставятъ мысль въ такое неблагопріятное положеніе, при которомъ сила и ясность ея не могли не пострадать. Керженцовъ отвергъ всѣ критеріи мысли. Онъ не признаетъ науки, не признаетъ психіатріи, не вѣритъ экспертамъ, которыхъ заранѣе считаетъ колпаками, и приходитъ въ,ужасъ, что его умъ, работающій въ пустотѣ, совершенно механически выполняетъ логическую работу, формулы которой могутъ быть одинаково снабжены и знакомъ плюсъ, И знакомъ минусъ. Ко всему въ добавокъ, рѣчь идетъ и не объ какой-нибудь великой истинѣ, разрѣшенія которой тщетно добивается Керженцовъ, какъ и все человѣчество, а объ очень, простомъ конкретномъ случаѣ -- болѣзни человѣка, которая требуетъ изученія, наблюденій, фактовъ, а не одной лишь голой логики для своего разрѣшенія.
Но кромѣ того, въ приведенной исторіи съ Керженцовымъ, вполнѣ очевидно, что "крахъ" мысли произошелъ отъ полнаго одиночества Керженцова. (Мысль -- продуктъ коллективнаго творчества человѣчества, а не одного человѣка. Если бы мысль была явленіемъ только индивидуальнымъ, то дважды два не было бы для каждаго четыре, а для всѣхъ разное.) Разорвавъ всѣ связи съ цѣлымъ, Керженцовъ добровольно лишилъ себя и всѣхъ критеріевъ мысли и всѣхъ путей къ ея утвержденію.
Даже если бы психіатры ошиблись, то все же никакого банкротства мысли не послѣдовало бы. Значитъ -- ошиблись, и ничего больше. Вотъ если бы Андреевъ представилъ безсиліе мысли въ поискахъ природы вещей, сущности явленій -- онъ бы стоялъ на почвѣ того, трагизма, который гнететъ человѣчество исконно и который не разъ уже находилъ свое выраженіе въ міровой литературѣ, начиная отъ древнихъ грековъ и кончая хотя бы "Фаустомъ" Гете и "Слѣпыми" Метерлинка.
Немощь нашей мысли, трагизмъ вѣчнаго невѣдѣнія, окутывающаго насъ густымъ туманомъ, сильнѣе и глубже представлены Метерлинкомъ. Несчастное человѣчество, сидящее на отмели временъ, какъ слѣпые на островѣ, со всѣхъ сторонъ окруженномъ страшнымъ океаномъ,-- таинственнымъ и невиданнымъ,-- представлено Метерлинкомъ съ потрясающимъ драматизмомъ. Вѣра угасла -- единый спутникъ человѣчества во тьмѣ, а знанія нѣтъ. Мы -- слѣпы! Этого настоящаго трагизма вѣчнаго невѣдѣнія въ своей "Мысли" Андреевъ не далъ. Его мы скорѣе находимъ въ разсказѣ "Стѣна", о которомъ говорили раньше. Гораздо сильнѣе оттѣнена другая, второстепенная для Андреева идея, которой авторъ можетъ быть и не сочувствовалъ -- но которая помимо его воли выступила на первый планъ -- это трагизмъ одиночества, ужасъ и безуміе отчужденности человѣка, сведшаго всю свою сложную жизнь къ одному процессу мышленія -- внѣ людей, внѣ морали, общественныхъ связей, внѣ времени и пространства.
Не крахъ мысли рисуетъ намъ "Мысль", а крахъ эготизма, банкротство "я", разорвавшаго всѣ связи съ цѣлымъ.
IV. Религіозная проблема
Тяжелый рокъ въ жизни Василія Ѳивейскаго.-- Его несчастья.-- Одиночество о. Василія.-- Замкнутость.-- Отчужденность отъ прихода.-- Отношеніе къ семьѣ.-- Вѣра въ Бога.-- Отношеніе къ людскому горю.-- Жажда чуда.-- Отношеніе прихода къ о. Василію.-- Иванъ Порфирьевичъ.-- О. Василій -- явленіе исключительное среди священниковъ.-- Языкъ повѣсти.-- Почему не удалось чудо.-- Крахъ одиночества, а не религіи.
Уже въ "Мысли" Андреевымъ намѣчены три слѣдующихъ его произведенія: "Василій Ѳивейскій", "Елеазаръ" и "Савва".
Въ прямой связи съ "Мыслью" находится повѣсть: "Жизнь Василія Ѳивейскаго", ставящая проблему религіозной истины и разрѣшающая ее въ томъ же отрицательномъ направленіи, какъ и проблему мысли.
На этой идеѣ запнулся Керженцовъ. Когда въ припадкѣ безумія онъ пробовалъ въ больницѣ удавиться на полотенцѣ, къ нему подошла сидѣлка, ухаживающая за больными,-- Маша, тихая, безотвѣтная, даже неграмотная женщина,-- подошла и схвативши за руки сказала: