-- Не надо, голубчикъ!
Только два слова: "не надо". Но въ нихъ заключалась какая-то удивительная сила, повліявшая на умнаго и независимаго Керженцова. Онъ подчинился этой силѣ. И понялъ, что она кроется въ неизвѣстной и недоступной ему, Керженцову, глубинѣ Машиной души. Она что-то знаетъ... Но для Керженцова это знаніе уже не существовало. Для него это только темная коморка нехитраго дома Маши; у Керженцова эта комната давно пуста. Тотъ, кто тамъ жилъ, умеръ и не воскреснетъ вновь. Для Керженцова лично Богъ умеръ. Но какъ проблема жизни -- проблема религіознаго сознанія Богъ еще живъ. Андреевъ подходитъ со своимъ пессимистическимъ динамитомъ и къ этому устою человѣчества.
Герой его повѣсти -- человѣкъ вѣрующій, священникъ о. Василій. Но это странный человѣкъ и странный священникъ,-- о. Василій.
Какой-то не похожій на другихъ, тоже, какъ Керженцовъ, замкнутый въ себѣ, одинокій, чуждый людямъ, равнодушный къ нимъ,-- своеобразный типъ индивидуалиста. Человѣкъ, по общему впечатлѣнію,-- непріятный, несимпатичный, отъ котораго всегда сторонились прихожане.
И самая жизнь о. Василія какая-то странная, необыкновенная.
Надъ всей жизнью Василія Ѳивейскаго тяготѣлъ суровый и загадочный, рокъ. Точно проклятый невѣдомымъ проклятьемъ, онъ съ юности несъ тяжелое бремя печали, болѣзней и горя, и никогда не заживали на сердцѣ его кровоточащія раны.
Только-что сложилась было его тихая, скромная семейная жизнь, какъ вдругъ -- страшное несчастье: любимый сынъ утонулъ, купаясь въ рѣкѣ. Жена въ безумномъ горѣ начинаетъ пить. Самъ о. Василій потрясенъ нежданнымъ и несправедливымъ ударомъ. Какая-то мрачная мысль закрадывается въ его голову. Онъ никому не высказалъ своихъ мыслей и, успокоивъ жену, послѣ перваго ея припадка пьянства, вышелъ въ поле и поднявъ свои маленькіе глаза къ верху, произнесъ отчетливыя слова:
-- Я -- вѣрю.
И, точно кому-то возражая, кого-то страстно убѣждая и предостерегая, онъ снова повторилъ:
-- Я -- вѣрю.