Вернеръ, такъ и нераскрывшій до самой казни, своего настоящаго имени, былъ "человѣкъ, уставшій отъ жизни и борьбы". Онъ уже давно питалъ презрѣніе къ людямъ, а послѣ убійства одного провокатора, пересталъ уважать себя и свое дѣло. Въ организаціи онъ, однако, остался, какъ "человѣкъ единой не расщепленной воли". Страха онъ не зналъ, и даже на судѣ былъ занятъ не процессомъ, исходъ котораго былъ для него ясенъ, а рѣшеніемъ сложной шахматной задачи.
По натурѣ онъ былъ математикъ -- но только въ этомъ одномъ пунктѣ видимо напоминалъ Кибальчича. Гордый и властный отъ природы, онъ былъ всегда замкнутъ, сухъ, оффиціально дружественъ, но не близокъ къ своимъ товарищамъ по дѣлу.
О прошломъ Вернера Андреевъ говоритъ мало. Мы знаемъ, что онъ прекрасно владѣлъ иностранными языками, что онъ любилъ хорошо одѣваться, имѣлъ прекрасныя манеры и одинъ изъ всей группы безъ риска быть узнаннымъ смѣлъ появляться на великосвѣтскихъ балахъ.
Кто онъ -- мы догадываемся. "Это тотъ надменный студентъ, который исчезъ въ туманную даль (въ разсказѣ подъ тѣмъ же названіемъ), не выдержавъ спокойной жизни въ буржуазной, но добродушной семьѣ своихъ родителей. Холодный, презиравшій и свою сестру, и стараго вѣрнаго слугу, готоваго за нимъ идти, онъ покинулъ все, надолго исчезъ въ безвѣстности, чтобы тѣмъ же неизвѣстнымъ и окончить свою жизнь на висѣлицѣ.
И только передъ самою смертью его гордое сердце зашевелилось, дрогнуло, и въ него закрались совсѣмъ не свойственныя ему раньше настроенія. Вдругъ хлынула волна сочувствія и любви къ ближнимъ. Всѣ люди стали дорогими, милыми. Новою предстала ему жизнь. То маленькое, грязное и злое, что будило въ немъ презрѣніе къ людямъ и порой вызывало въ немъ отвращеніе въ виду человѣческаго лица, исчезло совершенно. [Онъ полюбилъ людей подъ вліяніемъ страха ожиданія смерти.
Этотъ Вернеръ совершенно не типичный революціонеръ. Не такова психологія террористовъ, и не такъ ведутъ они себя и до суда и тюрьмы, и въ тюрьмѣ. Прочтите письмо Гершуни въ ожиданіи смерти, воспоминанія Михайлова, послѣднія слова Коноплянниковой.
Факты рисуютъ намъ иной образъ, чѣмъ Вернера, и такому человѣку, какъ Вернеръ не мѣсто среди террористовъ: имъ скорѣе по пути съ Керженцовымъ или его житейскимъ тезкой Гилевичемъ...
Андреевъ не знаетъ той среды, которую взялся изобразить въ своей повѣсти, я навязалъ ей не свойственный типъ эгоиста-индивидуалиста.
Также неточно и нежизненно нарисована и Муся. Молоденькая дѣвушка, не успѣвшая еще ничего сдѣлать, смущена тѣмъ, что ее судятъ по такому важному дѣлу, счастлива предстоящей казнью и ей только стыдно одного -- незаслуженности славы и мученическаго вѣнца.
Поводомъ для созданія такого образа, вѣроятно, явилось для Андреева извѣстное письмо двухъ молоденькихъ курсистокъ, о чемъ писалось и въ газетахъ; но изъ такого факта нельзя еще выводить психологію мученицы-христіанки, вѣрящей въ значеніе самой жертвы, когда рѣчь идетъ о дѣятеляхъ, цѣнившихъ, конечно, не страданіе, а результаты своей жертвы и своего страданія.