Въ изображеніи Муси много необыкновенно трогательныхъ и нѣжныхъ подробностей. Андреевъ нашелъ удивительныя краски, чтобы придать этой дѣвушкѣ все обаяніе молодости, поэзіи, духовной красоты и мученичества,-- но ему не удалось создать террористки. Получилась христіанская мученица первыхъ вѣковъ христіанства съ вѣрой въ безсмертіе и значеніе жертвъ...
Нельзя съ сочувствіемъ отнестись и къ тому подходу, который дѣлаетъ Андреевъ въ разсмотрѣніи и разработкѣ поставленной имъ, себѣ цѣли.
Андреева не интересуетъ общественная сторона борьбы. Это, конечно, его право. Онъ хочетъ быть только психологомъ. Но и какъ психолога его занимаетъ только одна черта:-- страхъ смерти. И даже еще сложнѣе: страхъ передъ страхомъ смерти. Андреевъ хочетъ насъ заставить повѣрить, что ужасъ смерти чрезмѣрно великъ въ человѣкѣ. Что этотъ ужасъ можетъ подавить въ человѣкѣ высшія идейныя настроенія, принизить ихъ въ конецъ, разрушить.
Андреевъ совершенно не вѣритъ въ силу идейнаго воодушевленія и въ мощь человѣческаго духа. Каширинъ еще на судѣ въ предчувствіи смертнаго приговора чувствовалъ себя животнымъ, которое ведутъ на убой. У него "являлось вдругъ нестерпимое желаніе кричать -- безъ словъ, животнымъ отчаяннымъ крикомъ". Онъ весь "состоялъ изъ одного сплошного невыносимаго ужаса и такого же отчаяннаго желанія сдержать этотъ ужасъ и не показать его судьямъ. Смерть такъ явственно выступала на немъ, что судьи избѣгали смотрѣть на него и трудно было опредѣлить его возрастъ, какъ у трупа, который уже началъ разлагаться.
А между тѣмъ по паспорту ему было только 23 года".
Даже Сергѣй Головинъ, который такъ бодрой радостно надѣлъ динамитный панцырь, обрекая себя на вѣрную смерть, и тотъ почувствовалъ въ тюрьмѣ, точно онъ съ ума сходитъ. Страхъ смерти началъ являться къ нему постепенно и какъ-то толчками. "Боялось его молодое крѣпкое тѣло",-- увѣряетъ Андреевъ.
Ужасныя минуты чисто животнаго страха переживалъ Василій Каширинъ и въ тюрьмѣ, и въ вагонѣ желѣзной дороги на пути на висѣлицу. Ужасъ въ камерѣ былъ такъ невыносимъ, что Каширинъ даже сталъ молиться... И когда вошли въ камеру люди, наступилъ моментъ дикаго ужаса, и его помертвѣвшія губы шептали по-дѣтски:
-- Я не буду! Я не буду!
Даже на могучаго волей Вернера ожиданіе смерти, къ которой онъ тоже готовился раньше, чѣмъ его арестовали, -- оказало такое огромное впечатлѣніе, что переродило его, сдѣлало другимъ. Онъ понялъ, что еще недавно, еще вчера человѣкъ былъ звѣремъ, что человѣчество еще молодо и то, что казалось ему вчера ужаснымъ, въ людяхъ, непростительнымъ и гадкимъ -- вдругъ стало милымъ, какъ въ ребенкѣ.
Такая власть смерти кажется намъ надуманной Андреевымъ и несправедливо навязанной указаннымъ выше героямъ повѣсти.