Авторъ жалуется, что городъ стираетъ индивидуальность, между тѣмъ только въ городѣ и зародилась и могла вырости и развиться идея индивидуализма. Деревня исконно жила родовымъ; общиннымъ началомъ. Не всякій человѣкъ, конечно, можетъ быть ярко индивидуаленъ. Тотъ, чья индивидуальность легко поглощается сходными фасонами шляпы или тросточки, просто по природѣ мало индивидуальный человѣкъ -- слишкомъ у него "мягкая и податливая душа"...
И Ньютонъ, и пшютъ могутъ одѣваться у одного портного и покупать трость въ одномъ и томъ же магазинѣ; но пшютъ никогда не станетъ Ньютономъ, а этотъ послѣдній все-же останется при своихъ міровыхъ открытіяхъ.
Подъ внѣшнимъ однообразіемъ именно городъ роститъ и лелѣетъ сильную индивидуальность.
Но нѣтъ мѣста въ городѣ, и не только въ немъ, а вообще въ человѣческомъ обществѣ больнымъ, растеряннымъ, уставшимъ людямъ, плывущимъ безъ руля и вѣтрилъ въ потокѣ жизни, не знающимъ, что дѣлать, куда идти, чѣмъ жить.
Въ разсказѣ есть одна превосходная лирическая страничка, которая могла бы дать отвѣтъ автору на его ламентаціи, недоумѣнія и проклятія.
Онъ сидитъ въ паркѣ и съ нимъ та, которую онъ любитъ больше всего на свѣтѣ.
-- Я люблю тебя.
-- "Я люблю тебя".
"И сказавъ эти священныя слова, говоритъ авторъ, и услышавъ этотъ священный отвѣтъ,-- я люблю тебя,-- вдругъ почувствовалъ я и величіе, и тайну, и грозное могущество нашей человѣческой любви. И почувствовалъ я, что еще не борясь, еще отступая и падая, и плача, я уже побѣдилъ невѣдомаго врага тѣмъ, что громко сказалъ въ эту лунную ночь:
-- Я люблю тебя.