Гоголь затрепеталъ, какъ ножъ вошелъ подъ ребро и дошелъ до сердца и остановился вопросомъ. А вопросъ былъ предсмертный...
Несчастный Гоголь не выдержалъ этого испытанія. Сердце разрывалось на части. Умомъ онъ былъ во власти изувѣровъ и византійщины, душою великаго художника онъ былъ на сторонѣ Пушкина. Онъ зналъ его лично, преклонялся передъ нимъ, былъ многимъ ему обязанъ.
Гоголь отступился передъ ужасомъ послѣдняго отреченія. Началась агонія. Должно быть, послѣ одного изъ такихъ жестокихъ споровъ, когда Гоголь не уступалъ настояніямъ о. Матвѣя, произошла ссора и о. Матвѣй уѣхалъ отъ него въ крайнемъ раздраженіи.
Но Гоголь уже раскаивался. Долго бороться онъ не могъ.. Онъ пишетъ Матвѣю покаянное, смиренное посланіе, проситъ простить его, вернуть свое пастырское благословеніе, готовъ забыть имя литератора и идти въ монастырь.
Какая страшная драма разыгрывалась въ душѣ Гоголя только потому, что онъ повѣрилъ въ Матвѣя, повѣрилъ изувѣрскому толкованію христіанства, толкованію, по которому все земное объявлялось грѣхомъ и мерзостью.
Гоголь чувствовалъ, что это не такъ, онъ не могъ какъ художникъ примириться съ утвержденіемъ, что міръ -- есть отрицаніе Бога. Но онъ боялся смерти, боялся умереть не раскаяннымъ грѣшникомъ, а въ домѣ Толстого, оберъ-прокурора. синода, онъ не находилъ ни въ комъ поддержки своимъ "грѣховнымъ", свѣтскимъ, "языческимъ" инстинктамъ.
Приходилось смириться передъ о. Матвѣемъ, этимъ "каменнымъ кряжемъ" историческаго православія, по удачному выраженію Мережковскаго.
И вотъ больной, покинутый, одинокій Гоголь рѣшается на послѣдній "подвигъ", на актъ самоотреченія, или, вѣрнѣе, самоубійства. Устами о. Матвѣя историческое христіанство синодальнаго типа произнесло анатему надъ всей русской литературой отъ Гоголя и Пушкина до отлученнаго Толстого и нашихъ дней...
Гоголь былъ сломленъ. На первой недѣлѣ великаго поста 1852 года въ ночь съ понедѣльника на вторникъ за девять дней до смерти и спустя три дня послѣ послѣдняго разговора съ о. Матвѣемъ Гоголь велѣлъ затопить печку, собралъ свои рукописи и бросилъ ихъ въ огонь...
Только одинъ мальчикъ,-- крѣпостной мальчикъ, изъ числа тѣхъ людей, которыхъ Гоголь совѣтовалъ не учить грамотѣ, и предоставлялъ бить становымъ и исправникамъ,-- возражалъ противъ этого сожженія. Какой-то инстинктъ подсказалъ, представителю народа, что тамъ, въ печкѣ, гибнетъ великеое народное достояніе. Въ этомъ мелкомъ и, можетъ быть, случайномъ фактѣ чувствуется что-то символическое...