— Господи боже мой! Очертенел парень совсем.
Бабушка дернула меня за рукав.
— Что ты? Мать она тебе или нет?
Она стояла передо мной, сморщив лицо, часто мигая.
Мать села на скамью. Бабушка спустилась в подпол перебирать картошку.
— Пожалел бы меня, Матвейко, — тихо проговорила мать. — Тяжко, горько. Ты ведь ничего не понимаешь. Отец-то дома почти не жил. Все в отходе да в отходе. Они, отходники, знаешь, какие: оторвутся от семьи да женятся на другой. Боялась потерять его. Осиротит, думаю, он Матвейку. Дед умрет. Как парня на ноги поставлю? А теперь деда взяли. Отца воевать угнали. Может пропасть совсем. За все годы я недели веселой не была. Несчастная моя жизнь, потому я злюсь порой.
Она стала рассказывать о своих горестях и тревогах. Слова, ласковые и печальные, падали в мое сердце, как гвозди, вызывали щемящую боль. Я удивлялся тому, какая мать добрая и хорошая.
— Буду любить тебя, мамка, — сказал я, ласкаясь к ней. — Слушаться буду во всем.
Вся как-то посветлев лицом, она улыбнулась сквозь слезы, подхватила меня на руки, принялась целовать, горячо и жадно, как после долгой разлуки.
— Степанида! — крикнула бабушка под полом. — Иди-ко сюда, пособи.