Я побежал в школу. Всеволод Евгеньевич выслушал меня и сказал:
— Нельзя мне идти, никак нельзя, брат. Я — человек якутский. За мной следят, подслушивают. Скажу на сходке два слова, это пойдет во все концы. В уезд донесется десять слов против графа, в губернию — двадцать слов против властей предержащих, в Петербург — сотня слов против царя. Можешь понять? Я стар, болен, не хочу помирать в Якутии. Так и скажи деду. Пусть извинит.
Я молчал. Всеволод Евгеньевич погладил мою голову.
— Я могу забыть свою старость, болезнь, отбросить страх перед якутской стужей и выйти на улицу с народом в одном случае, — сказал он, — если начнется большое дело. А тут что? Частность, мелкая стычка. Не пришло еще время для великих дел. Не готов народ.
Я видел, что уговаривать учителя бесполезно, повернулся и ушел. Сходка все еще шумела.
— Не даем согласья! — кричал Симон Пудовкин. — Не даем!
— Не даем! — еще громче отзывалась Зинаида Сирота.
— Староста! — позвал уполномоченный. — Скажи слово. Ты — власть.
— Я уж говорил ведь, — начал Семен Потапыч. — Али народ не знаешь, ваше благородие? У мужика язык не на привязи. Погалдим немного и согласимся. Будьте благонадежны.
— Гляди, — сухо сказал человек его сиятельства. — Ты первый в ответе. В бараний рог всех согну!