Предводитель имел причину нападать на гарадагцев нахичеванских за то, что они искали себе убежища не в Грузии, а шли для того в Турцию. Но гарадагцы поступили благоразумнее и выбрали лучшее место к своему спасению, ибо мы, выехавши из Памбакацора на степь, в продолжение двух дней были на каждом шагу свидетелями плачевнейшего позорища. Жители областей Карабагской, Ериванской, Нахичеванской и других мест, христиане и магометане, коль скоро узнали, что шах, государь их, идет войною на Ериван, избегая разорений, сопряженных с насилиями различного рода при проходе войск, уклонились со всем имуществом и скотом в пределы Грузии, надеясь иметь там спокойное пристанище, быв притом уверены, что шах не одолеет грузинского царства. Но они в том ошиблись. Преселясь на сии степи, они тотчас встретили недостаток в хлебе, чего вовсе не предполагали; истощивши на покупку оного самою дорогою ценою все деньги в короткое время, принуждены были платить грузинам за три фунта хлеба овцу, а за лидер, или 10 фунтов, лошадь, а наконец отдавали и последнее свое платье. Но сего не довольно: грузины, чего не успели лишить их таким образом, то отняли у них силою, и даже весьма многих из них обобрали совсем, т. е. сняли рубахи и оставили нагих. Таковыми бедствиями доведенные до отчаяния, томимые голодом и обнаженные, отдавались они тамошним богатым грузинам в рабство лишь бы только избавиться голодной смерти. Многие из них, помершие от такового бедствия, валялись по полям непогребенными, ибо у сих пришельцев не было лопаток, чтоб зарыть в землю умерших собратий своих, от чего самый воздух на всем пространстве двудневного пути нашего так сделался тяжел, что мы едва могли переносить его. По всему вероятно, что грузинцы приняли сих несчастных под свое покровительство и поступали с ними таким образом с тем намерением, чтоб, доведя их до возможной степени крайности, не только имение, но и самих их сделать своею собственностию, в чем и успели. Пройдя сие плачевное позорище под конец другого дня по выходе из Памбакацора остановились на ночь в нескольких верстах от того места, где наутро надлежало нам спускаться с горы и на котором находится густой и огромный лес. По опасности сего места мы отправились наутро весьма рано. Быв же уведомлены, что лезгинцы за несколько пред тем часов разбили и ограбили один купеческий караван, мы, для устрашения разбойников стараясь показать большее число людей, нежели сколько нас было, кричали и пели разными голосами, стреляли из ружей и пистолетов; а между тем навьюченных товарами лошадей понуждали идти как можно скорее. Таким образом, объятые страхом, шли мы около четырех часов по весьма узкой тропинке, не встретив нигде никакой лощинки, на которой можно бы было распорядиться и поставить себя в оборонительное положение. Напоследок, спустясь к небольшой речке, прошли чрез нее по мосту и опять поднялись в гору. Здесь также находился лес, но только редкий, а кустарники были довольно густы, и потому большая опасность наша миновалась не прежде, как выбрались на ровное место; коим пройдя еще около трех верст, остановились для отдохновения и корма лошадей. Снявши с них вьюки, пустили на траву; но здесь встретили других неприятелей -- больших мух, которые жалили лошадей наших столь сильно, что там, где укусят, тогда же выступала кровь. Мы как скоро их завидели, тотчас закрылись; но лошади не находили от них никакого спасения; злые насекомые не допустили их даже отведать находившейся тут в изобилии весьма хорошей травы. Почему купцы принужденными нашлись опять их навьючить и идти далее. Пройдя еще по крайней мере верст до пяти, напоследок пришли на прекрасное место, где трава была густая и высокая. Что ж касается до воды, то во всех тамошних местах ключей и источников везде весьма довольно. На сем месте мы провели ночь и, собравшись с силами, в коих изнурены были до крайности, особенно последним днем, в следующий день пришли к реке Нахетур, которая стояла тогда в полной воде, как думать надобно от стечения в нее с возвышенных мест дождевой воды. В караване нашем не было ни одного, который бы знал хорошенько положение сей реки, чтоб найти брод. Всяк искал для себя, где бы выгоднее переправиться, от чего произошло то, что лошади в ином месте плыли, а в другом хотя и шли, но так глубоко, что все вьюки подмокли. Почему должно было на другом берегу разобрать и пересушить почти все товары, большая половина дня прошла в сей работе, и караван остался тут ночевать. На другой день пришли в большое и весьма изрядное селение Коду, откуда купцы по тяжести каравана отправили его по степной Соганлугской дороге, а сами налегке переправились прямо чрез гору и к вечеру прибыли в Тифлис.
Конец первой части
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я пристал в доме моего хозяина, или попечителя. Несмотря на изнурение от дороги, а более от встречавшихся опасностей, я торопился удовлетворить моему любопытству и, как только наступило утро, пошел осмотреть город. Во время прогулки моей и по возвращении в дом мечтал я о будущем благополучии, которое надеялся снискать в Тифлисе; а там -- смотря по обстоятельствам -- по улучшении моего положения следовать далее -- в Россию. -- Весьма хорошее состояние города и жителей, показавшееся мне благоденственным, были убедительною причиною к таковым предположениям, но мечтания мои продолжались только несколько часов.
В сие самое время племянник ганджинского Джават-хана Раим-хан просил от грузинского царя Ираклия помощи отнять у дяди его несправедливо завладенное им после отца его владение.1 Для сего набирались охотники. Им каждому давали 30 рублей и три куска материи на халаты. Таковых охотников было уже в сборе до четырехсот человек, и они стояли в Сейдабате (степное место), где находятся загородные тифлисские сады. -- Охотники сии от праздности, во ожидании большого накопления ополчения их, занимались пьянством, веселились и делали некоторые глупости. При них находилось несколько орудий. Так как тифлисцы большею частию самохвалы, то про сих людей все в один голос уверяли, что они не токмо возьмут Ганджу, но достанется от них и всей Персии. На другой день хозяин мой, чтоб без всяких хлопот остаться обладателем тридцати рублей, данных ему за доставление меня в Россию, равным образом и другие советовали мне вступить в общество храбрых охотников, имеющих завоевать Ганджу и Персию; но я отказался решительно от предложенной мне чести быть победителем и не завидовал будущим их добычам, наперед уже ими разделенным. Между тем караван наш все еще не приходил, почему хозяин на другое утро послал меня встретить его керегдаров (т. е. извозчиков, кои на своих лошадях возят купеческие товары) и сказать им, чтоб они вошли в город в самую полночь, т. е. потаенно, дабы не заплатить в казну пошлин. Мне надлежало идти к каравану по Сейдобатской дороге мимо Керцаниса, по берегу реки Куры. Так как я был в персидском костюме, то означенные охотники, будучи все пьяны, остановив меня, спрашивали по-персидски, кто я таков. Я отвечал им, что ериванский житель, приехал в Тифлис вечером третьего дня с таким-то человеком, но они сочли меня за персидского шпиона и без дальних расспросов потащили весьма не бережно к пушке. -- Сначала я думал, что они шутят; но напротив, без всяких шуток привязали меня к пушке и начали бить по следкам, вынуждая, чтоб я сказал им правду. Я уверял их, что ни в чем не солгал, и просил, чтобы они послали выправиться, но они не внимали ничему. К счастию моему, весьма близко сего места был сад грузинского католикоса, смежный с садом моего хозяина. Садовник, увидев вокруг меня собравшуюся толпу и слыша вопли, полюбопытствовал узнать тому причину. Он меня уже видел у моего хозяина накануне и как служитель первенствующей особы значил очень много, то закричал бешеным рыцарям: "Что вы делаете, бешеные пьяницы, и за что хотите убить этого бедного человека". Они с буйством кричали, что я шпион и не хотели ничему верить, но он наконец вырвал меня из рук их силою. Ноги мои, битые и прежде столько уже раз, были и теперь избиты так, что кожа со следков почти вся слезла, и я не мог на них ступить. Садовник посадил меня на своего осла и привез в дом. От сих побои я был болен трои сутки очень трудно и около двенадцати дней совсем не мог ступить на ноги. --
Царь Ираклий, обещая помогать Раим-хану против его дяди и взяв без сомнения наперед хорошую за то плату, что, конечно, и необходимо, требовал сам помощи от имеретинского царя2 по случаю приближения к Тифлису Ага-Магомет -- хана персидского,3 который находился уже в Шуши. Обещанное от имеретинского царя войско приблизилось уже к городу, и ему готовилась встреча. Домашние моего хозяина предложили мне, не хочу ли я видеть сию церемонию, и как я действительно мог уже выходить, то для прогулки пошел за Тапитагские ворота, взошел на один высокий холм и, сидя там, спокойно рассматривал сие происшествие, а с тем вместе и тот обман, который употребил начальник сего войска, рассыпав его по всей степи маленькими отрядами, дабы показать чрез то сколько можно большее число людей; в самом же деле сомнительно было, чтоб и до 2000 человек могло их набраться. Царь встретил их с радостию и великим торжеством, которое заключалось в нескольких выстрелах из пушек и ружей. Воинство сие расставлено было также в Керцанисе. А как у тамошних народов нет обыкновения запасать вперед для войска хлеба и других необходимых для продовольствия их потребностей, то пропитание новопришедших людей получаемо было от обывателей сбором, с каждого дома по нескольку хлебов, вина и проч. Я, однако ж, не думаю, чтоб сие было слишком отяготительно для жителей, ибо тогда по случаю вышесказанных грабительств в Тифлисе была такая во всем дешевизна, какой, как говорили тамошние обыватели, никогда не бывало. Имеретинцы и тифлисские охотники столько довольствовались вином, что даже умывались им вместо воды. Обыватели тем охотнее готовы были делать для них сие пожертвование, что при пособии их как отборнейших воинов, полагая их числом до 8000 человек, были наперед совершенно уверены в превосходстве сил своих против неприятельских, следовательно, и в своих от того успехах, так что многие с восторгом кричали: "Пусть-ка покажется теперь Ага-Магомет-хан! Кто может стоять противу нас?!" и проч. Таковые восклицания излишней надеяяности я принимал не более как за действием воспаленного воображения и, судя по всем обстоятельствам, полагал вернее, что они проиграют и Тифлис будет взят непременно, а потому решился заблаговременно искать безопасного убежища, не дожидаясь нашествия шахова и предположенной над ним победы. Мне желательно было иметь в сем случае товарища, и надеялся найти оного в одном ериванском жителе из деревни Норки, хорошей фамилии, с которым я незадолго пред тем имел случай в Тифлисе познакомиться. Я тотчас сделал ему мое предложение, изъяснив наперед мои опасения, убеждающие удалиться из Тифлиса непременно. Но сей чудак отвечал мне, что хотя персияне в сражении нападают, как львы, но весь успех полагают только на первую удачу, а в противном случае тотчас обращаются в бег. "Ты видишь, -- продолжал он, -- что город крепок, а жители все герои; сверх того из каждой удельной области грузинские цесаревичи пришлют по 10 000 воинов. -- Ериванский хан уже противится шаху с надеждою на сию помощь, и нет никакого сомнения, что мы истребим все персидское войско и завладеем его имуществом; в городе будет тогда хорошо и все дешево; я не один раз был в сражении и сужу таким образом по опыту, а ты еще молод и ничего не разумеешь". После таких убедительных и важных представлений труд мой был бы напрасный, чтоб вывести его из столь приятных мечтаний. --
Оставшись при своем намерении, я знал, что хозяин мой привезенный им из Тавреза товар должен вести в Дагистан {Так называется все пространство, обитаемое лезгинцами в Кавказских горах.} и продать оный в первом пограничном с Грузиею городе Балакане, а там купить шелку и с оным отправиться чрез город Андреев в Кизляр, оттуда же в Астрахань; почему я и имел верную надежду добраться до России, куда он взялся меня доставить. Как скоро дошел слух, что шах, минуя область Шуши, вступил уже в Ганджу4 и все на пути противоборствующее ему покоряет и предает огню и мечу, то хозяин мой поторопился собраться в дорогу и, распрощавшись с своим семейством, выехал со мною из Тифлиса в последних числах августа 1794 года5 поздно вечером, чтоб не заплатить пошлин, как и при въезде. За полночь доехали мы до деревни Лило, где грузины в давних годах поселили несколько осетинцев, выведенных ими из гор. {Переселение сие осетинцев и приведение их в христианскую веру было насильное, а потому они весьма худые христиане, да и то по одной только наружности.} Жители сии сочли нас, по тогдашним обстоятельствам, за разбойников, и, кричавши нам, чтоб мы не приближались, наконец стали по нас стрелять и убили под нами одну лошадь, мы также криком объявляли о себе, что едем из Тифлиса с товарами в Сигнах, и, упрашивая не стрелять по нас, клялись, что объявляли о себе справедливо. После сего, судя по клятве нашей, хотя и перестали действовать противу нас, как разбойников, но приказали, чтоб мы не трогались с места и не прежде пропустили, как уже на рассвете. --
От Лило до города Сигнах, следуя мимо пустой деревни Мартгопа, коей жители разбежались тогда от разбойников, были мы в дороге трои сутки, не встретив более никакого жилища. Места сии суть самые опаснейшие, и потому каждый шаг наш сопровождаем был страхом. Увидев вдали холм или какое-нибудь дерево, всегда приходили мы в трепет, думая тут встретиться с лезгинцами или иными хищниками, однако ж прибыли в Сигнах благополучно. Город сей, пограничный с Дагистаном, стоит на горе; имеет много виноградных садов и плодоносных деревьев, а особливо винных ягод, и производит хорошее вино. В нем находится один большой грузинский монастырь св. великомученицы Ноны,6 гостиный двор и крепость.
До приезда моего в Сигнах, в то же лето, наместник оного монастыря был изрублен в куски лезгинцами от измены грузин по следующему обстоятельству: на полевые работы выходят там обыкновенно партиями и с оружием.
Однажды наместник нашел на монастырское поле, лежащее верстах в пятнадцати от монастыря, при реке Алазан, или Ганах, с 20 работниками из грузин и обязал их формальною присягою, чтоб при нападении разбойников не бежать, но защищаться от них до последнего человека. Но работники, как скоро завидели скачущих к ним лезгинцев, то и ударились в бегство, изменив клятве и епископу. Сей же, напротив того, увидя предательство их, нимало не поколебался, и, пока лезгинцы до него достигли, он стрелял в них из ружей, убил четырех человек, потом рубился саблею и, наконец, был сам ими изрублен. Лезгинцы, узнав после об его достоинстве, весьма сожалели, что не пленили его живого и потеряли чрез то случай достать за выкуп его знатную сумму.