В Сигнахе находился тогда полновластным старший из царевичей7 и наследник Ираклия. Ираклий, видя приближающуюся от Магомет-хана опасность, неоднократно не повелевал, но убедительно просил его, как и прочих царевичей, поспешить прислать ему на помощь войска несколько тысяч человек. Сигнахский царевич не один раз собирал просимое отцом его вспоможение и выпровождал их из города, но подданные его были столько упрямы, что возвращались окружными дорогами назад и расходились опять по домам, ибо они мыслили не столько о защите отечества, сколько о том, чтоб успеть собрать с полей хлеб, сделать вино и тем доставить семействам своим пропитание. Таковое ослушание оказали они и в бытность мою в Сигнахе, и тогда, когда шах уже пришел под самый Тифлис.

Так как хозяин мой оставался в Сигнахе8 ожидать прибытия туда из Дагистана какого-нибудь значительного из лезгинцев человека, чтобы с товарами своими следовать в их пределы за его поручительством или под его опекою, как всегда и все в подобных случаях делают, то я имел довольно времени кое-что там посмотреть и побывать в находящейся там армянской церкви. 8 числа сентября, в день рождества пресвятой богородицы, пришед в оную церковь во время отправления утренней молитвы, я старался заметить, хорошо ли здесь знают священники устав и порядок церковного служения, и крайне удивился с первого раза тому, что они отправляли обыкновенную будничную службу. Здешние армяне большею частию совсем не знают по-армянски, а говорят по-грузински; однако, спрашивая то того, то другого, нашел я некоторых, с коими мог говорить по-армянски и, сказав им, что сего числа праздник рождества богородицы, сделал вопрос, почему священники их не отправляют надлежащей по уставу службы. Они сначала друг с другом перешептывались, потом многие закричали, требуя святцев, и увидели, что я говорил правду. Сие подало им повод возроптать на священников за незнание ими своей должности, и они принуждены были начать службу снова. Само собою разумеется, что меня при сем случае заметили весьма выгодным образом. В церкви находился тогда тамошний доктор из армян по имени Матеос, переселившийся в Сигнах из турецких владений и бывший у сигнахских жителей в великом уважении. Он, подошед ко мне, с видом благосклонного внимания спросил о моем состоянии, откуда, с кем и когда приехал я в Сигнах. Потом приказал мне придти к нему в дом с моим хозяином, объявя, что он очень меня полюбил и хочет сделать мне добро. Доктор сей был человек с истинными достоинствами, опытный и богатый. Он на собственном иждивении строил тогда в помянутой крепости большую каменную церковь во имя св. великомученика и победоносца Георгия. Я пришел к нему после обедни. Поговорив с хозяином, он просил его оставить меня у него, обещаясь дать ему для услуги вместо меня своего человека, который знает все тамошние места и потому в вояже его еще более будет ему полезен, нежели я. Доктор тут же объявил моему хозяину, что он выдаст за меня свою дочь, которой было тогда только десять лет; даст за нею в приданое 2000 рублей серебром, сделает меня своим сыном и, когда отстроится в крепости церковь, исходатайствует мне священнический чин и определит к оной церкви, присовокупив к сему, что при обратном возвращении его в Сигнах поедет вместе с ним в Тифлис и упросит царя Ираклия и епископа подписать мое усыновление с тем, чтобы я был старший в его семействе, а по смерти его -- отцом и попечителем малолетнего его сына. Столь неожиданное и чрезвычайное благополучие привело меня почти в изумление, и я с равною тому признательностию изъявил новому своему благодетелю благодарность в чувствительнейших выражениях, обещав стараться всеми силами заслуживать его милости и оправдывать оные моим поведением. Посему без дальных сборов я тогда же перешел к нему в дом и остался в нем; а бывший мой хозяин, нашед надежного проводника, отправился наутро в свой путь с данным ему вместо меня человеком. Доктор назвал меня хозяином в доме и поручил за всем смотреть. Он как человек богатый довольствовал сказанного царевича своим столом. С следующего дня надлежало мне ходить с людьми его, носившими к царевичу кушанье, и смотреть за ними, чтоб не делали каких-либо шалостей. --

Царевичу на другой день понесли огромное блюдо плову и изрядного барашка, начиненного пряными кореньями и рубленым мясом с разными приправами, что может назваться весьма нарядным столом на вкус азиатский. Тут в первый еще раз случилось мне увидеть сего царевича. Он по азиатскому обычаю сидел на полу, на ковре и одним тем был уже приметен, что я не видывал никогда никого, кто бы мог поравняться в тучности с ним. На ужин, хотя принесли ему такую же порцию, но он, к чрезвычайному моему удивлению, заметил мне недостаток в присылаемом ему продовольствии и велел попенять за сие доктору, моему хозяину. Таковое почти ежедневное угощение без сомнения стоило изрядных издержек, особливо в годовой сложности.9

Царевич жил на большой горе в доме Маурава, или наместника царского, коего тогда там не было. Свита его состояла не более как из четырех или пяти человек, трех лошаков и одной лошади. На другой день он был столом доволен и потому весьма весел. Тут спросил у меня, кто я и откуда и, когда я отвечал, что из такого-то места, то сделал мне новый вопрос -- знаю ли я своего кафоликоса Луку. -- "Знаю, г. царевич!" -- "Ну так он совсем безумный человек!" -- "А почему вы изволите таким его признавать?" -- "Потому что он дал шаху 100 000 рублей (в самом деле патриарх по просьбе шаха дал ему означенную сумму на военные издержки с тем, что, как шах писал к нему, он избавит и себя и его от неприятелей), а если бы он дал нам сию сумму, -- продолжал царевич,-- то бы мы лучше его защитили". Шах почитал неприятелями патриарху грузин, а грузины шаха. После сего я, по простоте моей, осмелился его спросить: "Г. царевич! какого закону персияне?" -- "Как! неужели ты не знаешь? Они магометане".-- "А вы, г. царевич, какого?" -- На сей вопрос отвечал он мне с некоторою досадою следующее: "Ты, кажется, в совершенных летах, а такой дурак: не знаешь и того, что мы закону греческой церкви! Персияне магометанцы, требовали от нас денег; а вы, христиане, требуете того же; так какая же тут разница между вами и ими?" -- Правда, я был столько прост и глуп, что даже не припомнил наставления моего учителя и делал вопросы с намерением показать пред царевичем мое остроумие и в той надежде, что он меня за то похвалит, не подумав того, что не примется ли сие совсем противным образом. Царевич замолчал и казался не понявшим моих слов; но минуты через две обнаружилось его неудовольствие так сильно, что он велел меня вытащить, бить и отвести в тюрьму. Трое людей его, схватив меня за волосы и тащив до тюрьмы волоком, били без всякой пощады палкою и кулаками. Сей урок весьма убедительно удостоверил меня в истине моральных наставлений доброго моего учителя, чтоб не говорить ничего, не обдумавши.

Доктор, узнавши о сем, пошел на другой день к царевичу и просил его, чтоб приказал меня выпустить. Он не мог в просьбе доктора отказать потому, что сей перестал бы давать ему кушанье, и так привели меня в дом. Хозяин для излечения избитого моего тела и подкрепления сил употребил по своему искусству весьма действительные средства. Сие приключение со мною было 11 сентября.10 В тот же день вечером пришла в Сигнах весть, что грузины имели с шаховыми войсками сражение, одержали над ними верх и что предводительствовавший ими Мелик, из армян карабахских, Меджлум, убит на месте. Мелик сей перешел к шаху и употребил себя против царя Ираклия в отмщение за то, что брат его, обольщенный ложным покровительством грузин, удалился на их степи и погиб там точно таким же образом, как и все прочие. Итак, по сему случаю 12 числа сделано было торжество, которое состояло в том, что царевич и народ, собравшись на луг, стреляли из находившихся там четырех пушек, пили много нового вина, делали радостные восклицания и определяли погибель шаха. Несмотря на мое нездоровье, не преминул и я хотя чрез силу выйти и посмотреть на сие торжество, чтоб быть очевидным свидетелем радости народной; но, держась наставлений моего учителя и недавнего урока, царевичем мне данного, был уже скромнее и осторожнее. О неосновательности праздника сего я судил уже только про себя, не смея и видом обнаруживать своих мыслей. 13-е число прошло также в увеселении; но 14-го, около полудня, вдруг начали прибегать в Сигнах тифлисские жители, покрытые ранами, и возвестили, что Тифлис взят шахом 12-го числа, т. е. в тот самый день, как царевич с жителями торжествовал убитие Меджлума и победу над персиянами; что жители, оставшиеся в живых, разбежались, сам царь скрылся неизвестно куда и что шах придет и в Сигнах. Весть сия11 произвела в Сигнахе страх и опасность, так что одному нельзя было за город сделать и двух шагов, ибо некоторые из жителей, вместо того чтоб единодушно думать о мерах к общему спасению, начали разбойничать, грабить и друг друга убивать, как почти всегда водится в подобных случаях во всех тамошних местах. Царевич, после двухдневной радости вдруг пораженный столь не ожидаемым и совершенно противным событием, придумал к личному своему спасению самое надежнейшее средство -- бежать.

Ехтанки его (сундуки) уже были навьючены на лошаках; но народ, как скоро увидел сие, то, собравшись толпами около дома, кричали ему, что они его не выпустят; и между прочим укоряли, что он умел быками их, баранами и вином довольствоваться, а как пришла опасность, то хочет их бросить. "Так нет же, -- повторяли все в один голос, -- теперь мы тебя не выпустим; умирай вместе с нами, когда будут рубить наши головы, то пусть срубят и тебе!" Царевич обратился к ним с убедительнейшею просьбою, чтоб они его отпустили; но нечувствительные и упрямые сигнахцы не внимали его молениям и наконец приставили к нему караул. Ему оставалось одно средство: подкупить караульных, в чем и успел; но не иначе как простившись со всем своим имуществом, какое только имел, и в одном кафтане скрылся в Телаф, что в Кахетии.

Купец, взявшийся доставить меня в Россию, через несколько дней возвратился в Сигнах и уведомил нас, что взятие Тифлиса дошло и до лезгинцев, которые также стали укреплять оборонительные свои места, страшась нашествия шахова. Сей купец заехал в Сигнах поневоле; он хотел проехать на Телаф, не желая возвратить мне 30 рублей, кои я у него имел право потребовать; но в одном месте, под горою близ Сигнаха, был ограблен грузинами. Хозяин мой принял его по мне в своем доме. В это же время, по рекомендации доктора, потребовали меня для перевода допросов одному пойманному персидскому шпиону. В сем мнимом истоне признал я ериванского жителя, сына одного тамошнего кузнеца, приходившего неоднократно в бытность мою у Карапета в Георгиевский монастырь к обедне. Переходя из одного места в другое и напоследок бежавши из Грузии от страха военного, пойман в Сигнахе за шпиона, быв притом избит и изранен. Я тронулся его положением столько, что не мог удержать слез и бросился ему на шею. Чтобы спасти его от дальнейших истязаний, уверял тамошних людей, что он сын одного из ериванских князей, человек весьма хороший и пришел в Сигнах для спасения себя от персиян. Я тут же просил доктора убедительно, чтоб он взял его к себе в дом и оказал бы ему нужную помощь. Доктор, удовлетворяя моей просьбе, уговорил первого тамошнего старшину оставить ериванца в покое и не причинять ему более оскорблений. Дабы подкрепить мою об нем рекомендацию, я старался оказывать ему всевозможное уважение и даже раболепствовал. Доктор, видя таковые добрые мои поступки, вздумал полюбопытствовать ериванца обо мне и спросил его, каких я родителей, какого состояния, как жил в своем месте и прочее, уведомив при том его обо всем, что намерен мне сделать. Ериванец, знавший и без того, что доктор расположен отдать за меня свою дочь и поставить у себя над всем полным хозяином, позавидовал моему счастию и за мое благодеяние отплатил тем, что, не знавши подлинно, из какого я состояния, насказал доктору, что я сын самого последнего деревенского мужика, и наделавши там много шалостей, наконец бежал, присовокупив к тому, что он очень сожалеет об оказываемых им мне великих милостях и что, располагаясь отдать свою дочь за такого недостойного человека, как я, приготовляет ей совершенное несчастие. Из сей рекомендации доктор тотчас заметил в ериванце человека злобного и неблагодарного. Пришед ко мне, сначала весьма осторожно требовал сказать ему про него правду, из какого подлинно он состояния, и когда я стал подтверждать ему то, что говорил прежде, тогда он с гневом уже начал укорять меня во лжи и сказал все, что говорил обо мне ериванец. -- "Я, -- продолжал он, -- полюбил тебя и взял за сына собственно по тебе самом, и мне нет нужды, из какого бы ты состояния ни был, это для меня все равно; но сей человек, если бы он и действительно был благородного происхождения, столько взыскан благодеянием твоим, что не смел бы уже злословить тебя и из одной зависти стараться отклонять меня от того, что я намерен с тобою сделать". -- После таковых замечаний опять принуждал меня сказать об нем правду, но я стыдился уже открыть то из отмщения, чего не хотел говорить по доброй воле и подтвердил, что ериванец точно сын князя, а я, как уже ему известно, деревенский житель, и бедных родителей, но только не последнего мужика. За всем тем доктор не верил благородству сего ериванца, и, по-видимому, проникнув побудительную причину, по коей я подтверждал об нем мое свидетельство, из одного уже человечества не выгнал его из дома, ибо после сего он непременно был бы убит. Вслед за сим и другой гость, помянутый купец, сделал со мною еще большее или, лучше сказать, настоящее злодеяние. Он торопился уехать в Тифлис, чтоб узнать о судьбе оставшегося там семейства своего, и в небытность мою дома, распрощавшись в хозяином, съехал со двора. При нем ничего не было, кроме одной верховой лошади, на которой ехал, да другой весьма худой, сопровождаемой его работником и навьюченной сигнагскими орехами пуд до восьми. Но я, возвращаясь домой, встретился с ним и требовал моих денег; в противном же случае хотел его остановить. Не имея расположения расплатиться со мною, он наговорил мне, что я ошибаюсь в моих надеждах и сделаю глупость, если останусь у Матеоса, потому что он будто бы, высмотревши мои недостатки, находит меня теперь недостойным того, чтоб усыновить и отдать за меня свою дочь, но что, напротив того, думает сделать благодеяние одной своей служанке, женив меня на ней, и вместо священника определить к церкви сторожем. Говоря сие, он продолжал ехать к своим товарищам или попутчикам, коих было всего шесть человек. Не имея времени обдумать сего и не предполагая в словах купца никакого коварства, я отвечал ему, что после сего не останусь у доктора ни одного часа, и просил, чтоб меня обождать, пока я распрощусь с ним. Вошед к Матеосу и без всяких околичностей сказав, что еду, благодарил его за неоставление меня и за все милости, какие он мне оказал. Доктор и жена его изумились толь скорому во мне перевороту и почти со слезами просили меня открыть им причину, по которой я решился так неожидаемо и вдруг оставить их, представляя, сколько много они меня любят и что на мне основывали всю надежду благополучия своего семейства и свою радость. Я боялся объясняться, чтоб не упустить время и купца, так как мне нельзя бы было одному выйти из Сигнаха; считал слова их уже лестию и для того отвечал им, что я после чрез письмо уведомлю их обо всем. Доктор на сие сказал мне: "Ну, друг мой! Не будешь ли после сожалеть, что оставил нас и свое счастие?.." "Может быть, и вы, г. Матеос, -- сказал я, -- будете сожалеть обо мне еще более" -- и с тем вышел. Купец с своими товарищами уже поднялся в дальнейший путь, и я мог догнать их только потому, что худая лошадь с орехами едва тащила ноги. Он принял меня не очень милостиво и с грубостию велел следовать за его работником. Опасаясь встретиться с разбойниками и торопясь, ехали они пред нами вперед, но бессильная лошадь принуждала их почасту останавливаться. Купец, будучи озлоблен мною за требование денег, бил меня и невинного работника своего саблею без милосердия за то, что нейдет его лошадь. Жестокость свою оказал он над ними более десяти раз, как наконец взошли мы на один высокий холм, близ Мартгопа и завидели несколько человек верхами. По тогдашнему времени нельзя было не заключить, что это были разбойники. Хозяин мой с товарищами тотчас спустились в овраг и там притаились; а я с работником отстали от них сажень на 60, радуясь, что лошадь по бессилию своему стала. Мы старались, чтоб разбойники нас заметили и пришли спасти от тирана. Я без ошибки ожидал лучшего, надеясь быть проданным в хорошие руки и вместе с тем видеть отмщение купцу за злодейские со мною поступки. Но к несчастию, разбойники нас не заметили, а хозяева понуждали сойти к ним. Они, догадавшись о нашем намерении, били нас с сугубою жестокостию, так что один только страх быть совсем убитыми поднимал уже наши ноги. В деревне Мартгопе, которой жители, как выше сказано, все разбежались, остановились мы провести ночь и на другой день дошли до деревни Лило; но и здесь не нашли ни одной живой души, кроме мертвых тел, ибо персияне доходили и до сего места. Чем далее шли мы к Тифлису, тем более видели повсюду убитых. В Лило также мы ночевали и к вечеру третьего дня вошли в предместие Авлабар, которое персиянами было все выжжено. Предполагали переправиться чрез реку Кур прямо в Тифлис; но мост на оной персиянами на возвратном пути их также был сожжен из предосторожности, чтоб не быть тревожимыми с тылу. Почему принуждены были искать места, где бы остановиться на ночь; но по всему предместию нашли только один дом, уцелевший от общего пожара. Как скоро наступила ночь, то кахетинцы, искавшие в стенах погорелых домов каких-нибудь имуществ, пришли и к нашему ночлегу. Купцы во всю ночь должны были держать себя в оборонительном положении. Стоя в дверях и окнах, приветствовали незваных гостей выстрелами из ружей. Однако кахетинцы удалились не прежде, как с наступлением дня. Был ли из них кто убит, или нет, узнать было не можно, ибо мертвых тел как вокруг дома, так и по всему предместию валялось множество. С вечера помышляя единственно об отыскании убежища и сохранении себя от столь вероятной опасности быть убитыми, мы не могли заниматься пожаром города; но наутро, пришед к реке, увидели, что Тифлис почти во всех местах дымился. Не зная, где найти переправу чрез Кур, пошли берегом наудачу к реке Арак, чрез деревню Коки, стоящую на берегу прямо против Тифлиса; дошли до деревни Гавчала и тут принуждены были остановиться, чтоб накормить лошадей, которые от Лило ничего не ели. На следующий день недалеко от реки Арак, где она впадает в Кур, напали на меня и работника несколько человек кахетинцев и кроме орехов отняли все, что было навьючено на лошади, и именно: несколько подушек весьма невысокой цены, медную посуду, персидский ковер и прочие мелочи, а в том числе и мое платье. Дряхлую лошадь также думали увести; но принужденными нашлись бросить, отойдя с нею несколько сажен. Между тем как кахетинцы производили свою работу, купцы, будучи от нас сажениях в 60-ти, кричали нам, чтоб мы, не имеющие никакого оружия, голодные и бессильные, защищались от них и не давали себя грабить; но сами не смели приблизиться, имея у себя ружья, пистолеты, сабли и порох, которого, наверное можно полагать, не было у кахетинцев. -- Как скоро они удалились, тогда хозяева наши, и за то, что мы допустили себя ограбить, прибили нас так, что на теле нашем не осталось ни одного целого места, несмотря на то что сами были причиною всему, не дав нам помощи. Бросив нас на месте, сами уехали, переправясь верхами чрез Аракк-Цхету,12 первопрестольному грузинскому монастырю. В продолжение пятидневного пути от Сигнаха до сего места я ничего не ел, кроме орехов, ибо, отходя из Сигнаха с торопливостию, я вовсе не подумал о том, чтоб взять на дорогу хотя один хлеб. Будучи избиты и голодны, мы не имели сил подняться с места и пробыли тут до другого дня. Купец, хозяин моего товарища, а мой должник, был столько жесток, что не оставил нам нисколько и орехов, зная, что на том месте для пропитания нашего не было даже никакой травы. Поутру добрели мы до берегу; но нигде не находили места, где бы можно было переправиться вброд. И так принуждены были, утомленные болезнию и голодом, сидеть на берегу и дожидаться: не увидим ли какого-нибудь беглеца. Около полудни, нашел на нас один грузин. Мы просили его, чтоб указал нам брод; но он потребовал с нас за то платы; а как мы ничего не имели, то он удовольствовался от меня худым меткалевым кушаком, а товарищ мой отдал ему свои башмаки, также почти изношенные. Реку прошли мы держась за его плечи, и где было выше головы, то мы, по научению его, прискакивая, подвигались вперед -- и таким образом перешли с помощию божиею на другой берег. Дома в Цхете также все были выжжены, и повсюду валялось множество убитых жителей; а монашествующие все разбежались. На дворе монастырском встретили мы еще трех человек, которые возвратились сюда из бегства для того, чтоб сыскать себе какой-нибудь пищи. Обшарив все места, не попалось нам ничего, кроме одной едва бродившей на дворе старой свиньи. Ни у одного из нас не было никакого орудия, чем бы ее заколоть. Наконец нашли мы изломанный серп, а другие взяли острые камни; но все пятеро так были бессильны, что с великим трудом могли сладить с дряхлою животною и ее убить. Надобно было идти к берегу, чтоб достать хворосту, но никто не смел туда показаться, опасаясь быть убитыми от разбойников; и так решились раскласть сухой навоз и на нем стряпать жаркое. Кушанье наше только что запеклось, но, впрочем, было еще сыро и притом без соли, однако голод не разбирает ничего, и мы кое-как напитались. День и наступившую ночь провели в недостроенном доме кафоликоса. Наместник и монашествующие при побеге своем монастырские сокровища спрятали в потаенном месте внутрь стены, в которой отверстие сделано было в самом верху и закладывалось таким же камнем, как и прочие. Но попрятавши оные, по торопливости или по простоте оставили у того самого места лестницу, а сие и подало повод догадаться персиянам, что тут есть поклажа, которая и похищена ими без остатка. Можно, однако, думать, что если бы монашествующие не оставили своего поста, тогда персияне, может быть, не прикоснулись бы ни к чему, так как они исстари к святым местам всегда имеют уважение.

На другой день решились мы идти в Тифлис чрез Гартискар, несмотря на всю опасность сего места, где и в мирное время всегда водились разбойники. Дорога сия от Цхета до Тифлиса идет подле самой реки Кур под каменным и гористым ее берегом узенькою тропинкою, так что не более двух человек могут идти рядом. По дороге вздумал я отстать от моих товарищей, с тем чтобы дождаться разбойников, которые для своей пользы, конечно, не допустят меня умереть с голода, отвезут к себе и продадут какому-нибудь армянину, а как я человек грамотный, то надеялся, что и везде мне будет хорошо. Между трупами убитых я сидел целый день -- наступила ночь, а потом утро; но, как нарочно, не наехал на меня никто. -- Между тем пред полуднем увидел я толпу людей, бегущих от стороны Тифлиса. Они спросили меня, что я тут делаю. -- "Хочу идти в Тифлис", -- отвечал я. Но они советовали мне следовать с ними в Душет и Ананур, куда укрылись тифлисские жители, говоря, что они сами хотели посмотреть жилища свои и полюбопытствовать, что в Тифлисе делается; но узнали, что шах опять воротился и приближается к сему месту.13 Я отказался от их предложения потому, что от них не достал бы ни куска хлеба; в Тифлисе же надеялся я найти в садах какие-нибудь фрукты и находил для себя гораздо полезнее попасться в руки разбойников или персиян, нежели следовать за ними. Перешед дорогу сию почти все по трупам и пришед в Тифлис чрез Тапитагские ворота,14 я еще более ужаснулся, увидев даже женщин и младенцев, посеченных мечом неприятеля повсеместно, не говоря уже о мужчинах, коих в одной башне нашел я на глазомер около тысячи трупов. Шах по выходе из Тифлиса в обратный путь не дошел еще до Ганджи и был от Тифлиса не далее трех суток ходу, как я пришел в оный. Бродя по городу, даже до Ганджинских ворот, я не встретился ни с одним живым человеком, кроме некоторых измученных стариков, коих неприятели, допрашивая, где есть у них богатства или деньги, делали над ними различные тиранства. Город почти весь был выжжен -- и еще дымился, а воздух от гниющих убитых тел, по жаркому времени, совершенно несносен и даже заразителен. Сие ужасное позорище остановило меня. Я не имел ни сил, ни духу пройти за город, за Ганджинские ворота на Сейдабатскую дорогу в Керцанис, где думал я найти плодов и посмотреть место сражения, и принужден был в тот же день выйти из него на прежнюю дорогу, где по крайней мере мог я отыскать себе в пищу хотя траву. Но только что выбрался из города, то от бессилия принужден был остановиться и провести остальную часть дня и ночь под открытым небом. Наутро следующего дня, идучи обратно в Цхету, питался травою, ягодами, какие только попадались, и с великим трудом дошел туда в продолжение дня. У меня иссохла вся внутренность, и едва можно слышать мой голос. В Цхете нашел я несколько бродящих беглецов тифлисских жителей, и на другой день пошел с ними в Душет.15 В продолжение сей дороги питался я также травою, кореньями и ягодами. Попутчики мои были совершенные звери; они ненавидели меня как персидского подданного и даже, сколько я мог заметить, покушались меня убить. Переночевав в Душете, пред вечером другого дня, дошел я один до селения Ананур,16 которое стоит на самом берегу Арака. Мне тем труднее было проходить сии места, что и армяне не знали армянского языка; а говорили по-грузински, и я везде подвергался от них опасности по одному только тому, что платье на мне было персидского покроя. -- Даже самое бедствие не смягчило сердец их.

В Анануре армянских домов было до пятнадцати и одна весьма малая церковь, в которой вместиться могло едва 50 человек. Я лишился почти всех сил; но крайность заставила сделать последнее их напряжение, чтоб взойти в церковь, которая была не заперта ничем, кроме одной решетки, служившей вместо дверей. Сколько мог, очищал пыль, поставил на свои места некоторые церковные вещи и молился богу сколько от истинного сокрушения сердца, столько, признаться, и для того, чтоб дать себя заметить тамошним людям, имея нужду достать себе кусок хлеба. За мною взошли двое из армян; но из них только один мог говорить по-армянски, да и то весьма худо. Он расспрашивал меня, откуда я, знаю ли грамоте и где учился. Удовлетворяя вопросам его, я, в конечном бессилии моем, торопился высказать ему важнейшее, что я знаю очень хорошо читать, писать и весь церковный обряд и служение. После сего он спросил еще, хочу ли быть у них священником, так как священника у них не было. Я объявил им, что согласен на все, что только им угодно, не имея более сил говорить: все члены мои дрожали от слабости, и я едва держался на ногах. Сии два армянина были родные братья и оба женаты. Они привели меня к себе в дом и придумывали, чем бы меня накормить: ибо знали уже, что я из тринадцати суток пять ел только орехи, а восемь суток одну траву. И так решились сделать самую жидкую саламату. Но за всем тем, что она довольно была уже простывши, я только что проглотил две ложки, то кожа в роту вся слезла; вдруг лишился я последних сил и памяти и в положении почти бесчувственном пробыл до самого утра следующего дня. От хозяев моих узнали обо мне и все тамошние армяне; они приходили меня смотреть, ласкали меня и говорили про себя, что нашли клад. Мать новых хозяев моих особенно меня полюбила и старалась кормить меня как можно лучше, так что в продолжение нескольких дней я довольно поправился. Здесь узнали мы от выходцев, что шах удаляется в Персию и выступил уже из Ганджи. По сему известию укрывавшиеся в лесах за Душетом и Анануром жители Тифлиса и других мест стали выходить в селения. При сих случаях я был зрителем столь плачевных сцен, что даже забывал собственное бедствие. Престарелые и малолетние обоего пола и всех состояний, стекшиеся в Ананур во множестве, проводя день и ночь под открытым небом в ненастливую погоду, не имея ни одежды, ни пропитания, оплакивали свою участь и жребий их семейств и родственников. Отец потерял сына, сын не знал, что последовало с его отцом; матери лишились дочерей, а дочери матерей, мужья жен, а жены мужей, и со всех сторон воплями наполняли воздух.

Узнав, что царь Ираклий находится тут же в Анануре, я решился непременно его найти. Для сего пошел одним утром к тамошнему грузинскому старинному монастырю17 как к единственному месту, в котором наверное мог встретиться с царем. Монастырь сей был очень невелик и почти весь уже развалился. Ходя около сего места, под сводом одной разрушенной кельи, бывшей в углу монастырской стены, увидел я человека, сидящего лицом к стене и закрытого простым овчинным тулупом; а вблизи его стоял другой человек, довольно старый. Я спросил его: "Кто такой сидит в углу?" Он отвечал мне по-армянски пространно и с глубоким вздохом: "Сей, которого ты видишь, был некогда в великой славе и имя его уважалось по всей Азии, еще от дней Тахмас-Кулы-хана.18 Он был лучший правитель народа своего. Как отец старался о благоденствии его и умел сохранять целость царства своего до сего времени чрез целые сорок лет, но старость, лишившая его сил, положила всему преграду и конец. -- Чтоб отвратить раздоры и междоусобия в семействе своем, по смерти его последовать могущие, он думал сделать последнее добро народу своему и для лучшего управления разделил царство по частям.19-- Но несчастный царь Ираклий ошибся в своих надеждах. -- Бывший евнухом20 Тахмас-Куль-хана, в то время как Ираклий носил звание военачальника Персии, пришел ныне победить немощную старость его. Как и собственные дети отказались помочь ему и спасти отечество, потому что их было много и всякий из них думал, что он будет стараться не для себя, а для другого. Он принужден был прибегнуть к царю Имеретии; но если ты был в Тифлисе, то, конечно, видел весь позор, какой представляли там войска его. Ираклий с горстию людей сражался со ста тысячами и лишился престола21 от того, что был оставлен без жалости детьми своими, и кому же на жертву? Евнуху -- человеку, который прежде ему раболепствовал! Померкла долголетняя слава его; столица обращена в развалины и благоденствие народа его в погибель. Вот, под сею стеною видишь ты укрывающегося от всех людей славного царя Грузии, без помощи и покрытого только овчинною кожею. Царедворцы и все находившиеся при нем ближние его, природные подданные, коих он покоил и питал на лоне своем во всем изобилии, оставили его;22 ни один из них не последовал за владыкою своим, кроме меня, самого последнего армянина. Я прислуживал у повара его и питался от подающих крупиц. Я один только не забыл, что и сии крупицы принадлежали царю; один я не бросил сего несчастного царя; охраняю его, прошу милостыню или иным образом достаю кусок хлеба и приношу ему". Сей добрый старик, рассказывая мне приключение царя, горестно плакал об участи его, как верный преданный раб.-- С благоговейным уважением я посмотрел на Ираклия, желал повергнуться к стопам его и облобызать их, но не смел сего сделать, и армянин, конечно бы, до того меня не допустил, дабы не открыть Ираклию, что он узнан -- узнан в столь униженном, а более бедственном состоянии. Невольным образом вспомнил я историю матери моей, -- церкви и монастыри на Аракатской горе; -- содрогнулся в душе моей -- и сам себе сказал: "Сильные и крепкие земли! вот ваша слава! -- Плоды дел ваших! -- Вся мудрость ваша, слабые сосуды скудельничьи! -- Смотрите, -- ужаснитесь и научитесь! Одне судьбы божии сильны и непреложны; одне надеющиеся на господа и ходящие в путех его, не имут погибнуть вовеки!" С сими размышлениями и с сердцем, полным сокрушения и скорби, пошел я к своему дому, проливая о участи несчастного царя обильные слезы.