От усугубившегося стечения народа из Теулета и от Степан Цминда (св. Стефания, старинный грузинский монастырь, стоящий впусте) я едва мог продраться, чтоб войти в дом. К удивлению, нашел я у моих хозяев того купца, который мне должен. Не входя со мною ни в какие изъяснения, он по прежнему праву послал меня в тот же день на дряхлой своей животине в Тифлис, чтоб, отыскав его дом, осмотреть погреб, куда жена его спрятала свое имение; а потом пройти в Карцанис, в сад его и привести оттуда вина, которое пред нашествием шаха только что было сделано и осталось в своем месте неубранным. В Анануре пробыл я в сей раз 8 дней. Вместо того чтоб придти в Тифлис в одни сутки, я должен был пробыть на дороге трои сутки, ибо лошадь едва переступала. Пришед в Тифлис, нашел я дом купца в развалинах и погреб разрытым, в котором вместо имения лежали двое убитых людей; равным образом и в саду не нашел я ничего, ибо вино еще скорее могло быть найдено. Так как весь почти город обращен был в развалины и выжжен, посему то место, где был дом купца, я мог найти только по приметам, что близко его находилась известная мне церковь. Как в самом Тифлисе, так и за городом запах от мертвых тел еще более усугубился и совершенно сделался заразительным. В Карцанисе встретил я жителей Газах-Барчалу, {Место рождения моей матери.} грузинских подданных, которые с семействами своими возвращались на прежние жилища. Один из них признал купцову лошадь своею, которая у него была украдена назад месяца четыре, что подтвердили из тех семейств несколько человек. Меня хотели связать и отвести в свое место, чтобы там наказать как вора, и я едва мог уверить их в моей невинности, объяснив, от кого и зачем был послан в город. Освободившись от газахцев, я рад был, что избавился от негодной лошади, за которую принял столько тиранских побоев, и пошел в сады набрать плодов, чтоб утолить свой голод, ибо, идучи из Ананура, не было со мною ничего; я питался на дороге опять травою, и, привыкши уже к голоду, три дня были мне не так чувствительны. Для отдохновения своего нашел я близ Ганджинских ворот, у площади Турке-Майдан, подле церкви один дом, который не был ни сожжен, ни разрушен. Я думал остаться в сем доме до другого дня; но, взойдя в оный, увидел нагого человека, поверженного на земле и едва дышащего; подхожу к нему и узнаю того самого, которого я приглашал удалиться из Тифлиса заблаговременно. Он был ранен и с нуждою мог проговорить, что уже несколько дней ничего не ел. Я дал ему плодов и советовал, чтобы он дошел до садов; но сей смешной человек сказал мне, что он боится разбойников, как будто бы было еще что отнять у него и будто бы может последовать с ним худшее, нежели в каком положении он находился. Я заметил ему, что страх его столько же пустой и глупый, как и та надежда, которую он имел, что шах будет побежден, и не хотел верить очевидному событию. Он отчасти рассказал мне о жестокости и неистовствах персиян, какие оказывали они в Тифлисе даже над младенцами и малолетними детьми, которых, держа за ноги, разрубали пополам с одного раза, для того чтоб пробовать, хороши ли их сабли, и, наконец, что всему бедствию будто бы была причиною супруга Ираклия, ибо в то время, говорил он, как царь с храбрыми своими войсками сражался в Карцанисе, жители тифлисские хотели укрепиться в городе и сделать все нужное к своей защите; но видя, что царица, оставя город и супруга, бежала в горы, то народ, потерявши присутствие духа, перестал думать об обороне и разбежался почти весь.23 Оставя сего раненого, я для лучшей безопасности придумал сыскать такой дом, где были бы воры, отыскивавшие по ночам пожитки в пустых домах. Таковые люди были из тамошних же бедных жителей, которые знали все богатые дома, и от такого промысла они сделались богатыми, а богатые бедными. Я нашел другой целый дом, также подле самой церкви, принадлежащий одному именитому человеку Саркису-аге, который и оную церковь выстроил вместе с домом. -- На дворе встретился я с престарелою женщиною, которая лишилась своего семейства и прислуживала в сем доме тем людям, коих я искал. По своему несчастию она сжалилась над моим и приняла под свое покровительство. Я прожил в сем доме четверо суток без всякой опасности, и тем под вернейшею защитою от воров и разбойников, что мои защитники были сами того же ремесла. Ходя по улицам и по раскопанным домам, я собирал валяющиеся книги и приносил для сохранения к старухе; а для пропитания ходил в местечко Вера на мельницы; собирал там мучную пыль, а по домам в конюшнях ячмень, из которого старуха делала для меня хлеб. На одной из посещаемых мною мельниц случай привел меня найти еще одного несчастного из моих знакомых. В караване нашем, пришедшем в Тифлис из Тавреза, был один купец, имевший от роду около семидесяти лет. Женясь в Тифлисе, жил с женою по тамошнему обыкновению не более месяца и, будучи недоволен умеренным состоянием, отправился шататься по разным странам; был даже в Египте и всюду искал набогатиться. Возвратясь в Тифлис, с лишком чрез сорок лет, отыскал свою жену, которую оставил молодою, а нашел старухою. Она столько была справедлива к самой себе, что при первом шаге отреклась от него, выгнала от себя с бесчестием и не пожелала от него ни богатства, ни устаревшей его любви. Труды его, почти полвека продолжавшиеся, кончились тем, что он лишился всего и измученный, покрытый ранами, найден мною брошенным на мельнице. Он еще был жив и, узнав меня, просил доставить ему какой-нибудь пищи. Но я не мог подать ему никакой помощи, и думаю, что он в тот же день умер. Я нужным считаю здесь упомянуть, что в Грузии и в других тамошних местах, к несчастию, весьма многие так делают, что, проживя с молодою женою недели две, бросают ее и идут на чужую сторону искать неизвестного, оставляя несчастную жену без всякой жалости влачить самую тягостную жизнь.

На четвертый день пребывания моего в Тифлисе в сообществе воров покровительница моя послала меня с кувшином за водою. Возвращаясь с реки, увидел я толпу людей, бегущих за Тапитагские ворота, которые, думал я, были из числа тех же, кои занимались в городе обыскиванием домов. Я спрашивал их о причине сего бегства и едва мог добиться, что будто бы шах опять возвратился и вступил в Соганлуг. Я очень был уверен, что это была выдумка некоторых из них, чтоб больше еще выиграть времени для обшаривания домов несчастных жителей, и потому, несмотря на мнимый страх, шел спокойно к своему месту. Но пришед в дом, не нашел уже в нем никого. Мне ничего не оставалось делать, как идти опять в Ананур. В убежище моих покровителей нашел я один небольшой мешок, в который набрал плодов, называемых у нас сергевил, а по-тифлисски комши24 (плод, подобный большой груше), с тем чтоб отнести моим хозяевам в подарок. Я пошел прежнею дорогою и ночевал над рекою на одном высоком холме. Потом имел ночлег в Цхете, в монастыре, где тогда было много проходящих людей разного звания. Я положил мешок мой с плодами под голову; но, проснувшись, к великому прискорбию, не нашел ни мешка, ни плодов и тужил о сей потере как о каком-нибудь важном сокровище, потому что из усердия к добрым моим хозяевам принимал труд в жаркое время тащить довольно тягостную для меня ношу, желая хотя чрез сию малость оказать им мою признательность. Пришед в Ананур, я встречен был купцом и его женою, ожидавшими меня с нетерпением. Я пересказал им все, что нашел в бывшем его доме и каким образом отняли у меня газахцы его лошадь. Но сей бездельник ругал меня и ударил несколько раз по щекам за то, для чего не взял я палан (род седла, которое по крайней мере было весом пуд), и как будто я был в силах сделать что-нибудь противу нескольких сот человек.

Хозяева мои и другие говорили мне, для чего я позволяю ему поступать с собою столь обидным и наглым образом, и советовали заплатить словом за слово и наплевать ему в глаза. Но я все надеялся, что могу с ним добраться до России и для того решился терпеть все, держа в уме своем, чтоб от него не отстать, обмануть надежду ананурцев, что буду у них священником, и потому с притворным смирением отозвался на слова их, что по закону божественному должно все сносить с терпением. -- В сие время нашел я в Анануре людей весьма уже немного, ибо в мое отсутствие все почти стали удаляться в Кахетию как такое место, где без нужды могли найти для себя продовольствие. --

На другой или на третий день, как пришел я в Ананур, проезжала чрез сие место из Степанцминда в Кахетию светлейшая супруга Ираклия Дарижан. Здесь народ, остановя ее, укорял в один голос своим бедствием и, забывши должное к особе ее уважение, можно сказать, остервенился до того, что кроме неистовых и дерзновеннейших выражений даже и самая жизнь ее подвержена была опасности.25

После сего, не более как дня чрез четыре, грузинские мошенники пропустили слух с тем же намерением, какое объяснил я выше, будто шах опять вступил в Тифлис. По общей тревоге находившиеся в Анануре шесть семейств зажиточных армян, в том числе и мои хозяева, решились, пока не настанет спокойствие, удалиться в горы к теулетским жителям, в деревню Чоху, от Ананура на день ходу. Купец с своим семейством также последовал вместе с ними. Мы остановились в Чохе, в доме старшины, по прозванию Шаро. -- Всех домов в Чохе было тогда только три. Теулетцы, грузинские подданные, и хотя исповедуют христианскую веру, но совершенно дикий народ. Ананур, Душед и другие небольшие селения в горах по обе стороны Арака и, словом, все то место, которое называется Хевсур, по разделу Ираклия находилось во владении царевича Вахтанга. Теулетские деревни заключают в себе не более как от двух до пяти домов, а в ином месте по одному; в домах окон и труб нет; -- свет входит только в двери, и потому в избах так темно, что во весь день курятся у них лучины или бересты. На домах по две кровли, из коих нижние так крепко строятся, что на них по тамошнему обыкновению молотят хлеб лошадью, а верхние охраняют от дождя. Хлебы делают пополам из ячменной и бобовой муки, или какая когда случится. Пекут их в больших глиняных сосудах с краями наподобие тарелок таким образом, что, поставя их одну к другой внутреннею стороною соединенно верхними концами, раскладывают под ними огонь; и когда тарелки раскалятся, то, положив в них приготовленное тесто, засыпают довольно толсто горячею золою. Хлеб сей называется по-тамошнему кеци. Если же когда достают мясо, то не прежде варят его в пищу, как сделается от него уже запах, или, просто сказать, когда протухнет. Живут вообще неопрятно, ибо в одной избе держат с собою и скот, какой только у них есть, и даже без перегородки, а только привязывают к стене. По общей нужде я, конечно, был бы голоден; но для избежания сего я прислуживал каждому семейству, в чем кому была надобность, и буде не в том, так в другом месте доставал себе пищу. Однако и за тем не всегда случалось быть совершенно сытым. В деревне Чохе находилась небольшая церковь, но без священника. В ней почти ничего не было, кроме одной занавесы у олтаря, из старой холстины; вокруг церкви росли дикие грушевые деревья, с которых никто не смел собирать плодов как с принадлежащих церкви и потому священных и неприкосновенных. Мне также о сем было сказано под опасением в противном случае быть убитым. Однако, несмотря на сие запрещение, в первые сутки по приходе в Чоху, когда я еще не ознакомился с помянутыми семействами, будучи довольно голоден, осмелился в ночное время попользоваться сими плодами. Но кроме того что они по холодному времени были замерзши, нашел их и недозрелыми, от чего набил самую сильную оскомину, так что после сего никак не мог есть хлеба и опасался по сему быть признанным в похищении священных плодов. -- Однако я нашел средство вылечить свои зубы жеваньем воскового огарка, который один только и был найден мною в церкви. После сего ходил я почти каждый вечер к одному переселившемуся из турецких владений пожилому тифлисскому обывателю Голоенцу Багдасару,26 стоявшему в другой избе, читать для него вечерние молитвы и службу. Он и жена его весьма меня полюбили, довольно доказали, что были люди добрые, и я не имел уже большой нужды в пропитании. Хозяева мои также по возможности меня не оставляли, исключая купца, от которого я ничего не видал, кроме оскорблений и обид. Сей злой человек и здесь был причиною одного со мною случившегося приключения, которое было и болезненно, и столько же смешно. Он послал меня однажды в другую деревню, стоявшую за первым от Чохи возвышением, купить для лошади его мякины, научив меня спрашивать по-грузински таким образом: "бзе -- арагак гасас -- гидели",27 что значит из слова в слово "мякина есть ли продажная". -- Идучи дорогою, я беспрестанно твердил сии слова, чтоб не забыть; но, пришед в деревню и осматривая, в какой дом войти, выбрал тот, который был побольше других; но между тем, кроме "бзе", прочие слова позабыл. -- Взошед в избу, полную дыма, по темноте не мог ничего видеть и обходил осторожно около скотины к курившемуся огню. Тут, увидев женщину, приготовляющую хлебы, сказал ей только "бзе"; она, взглянув на меня, перекрестилась и, выговорив по-своему имя Иисус Христа, с торопливостию вышла вон. Я, не заключая из сего ничего худого, думал еще, что женщина сия столько добра, что пошла принести мякины, не сказав даже, сколько будет стоить мешок, который для сего был со мною. Но вместо мякины чрез несколько минут входит в избу целая толпа народа с палками и кто с чем, каждый держа в одной руке зажженные или лучину, или бересто. Подходя ко мне тихо, все крестились, говоря также имя Иисус Христа. -- Я не имел времени размышлять о том, что бы значило сие явление, как они вдруг все на меня бросились, сшибли с ног, щипали на мне волосы, сожгли от худого моего кафтана целую полу, прочее разодрали и едва не удушили. Я также кричал им и по-турецки, и по-персидски, что я христианин, но они, ничему не внимая, вытащили меня из избы и, пока принесли веревку, человек десять держали меня кто за руки, кто за платье, другие за волосы, а один схватил меня за нижнюю губу. Потом, надев мне на шею петлю, держали веревку с концов, а я находился посредине, и таким образом повели меня в ту деревню, где мы стояли, к помянутому старшине Шаро и, провожая сзади палочными ударами, едва меня не задавили. Я был при нападении и измят, и обожжен во многих местах так, что большая часть волос сгорели и даже брови были все опалены. Я ничего не понимал из сего явления и терпел чрезвычайную боль от обжоги и прочего. Но только что взвели меня на гору, то от нас, к счастию, тотчас увидели торжественное мое шествие. Старшина первый побежал навстречу и едва мог уговорить дикарей, чтоб меня освободили. -- Причина такому поступку, как мне объяснили, была та, что как женщина, так и прочие жители никогда не видали там человека в одежде ериванского покроя; а притом первая, будучи испугана нечаянным моим появлением, прямо сочла меня за домового и уверила в том и прочих. Волосы щипали на мне для того, что, как они верят, если не взять от домового волос, то он вовсе скроется; а когда кто их достанет, то домовой после того будет у того прислуживать в доме невидимо. От сего приключения был я болен около двух недель; хозяева мои и Багдасар с женою прилагали обо мне попечение и лечили обжогу мою, обмазывая маслом и гусиным салом.

Галоен Багдасар, примечая все злые поступки со мною купца и видя бедственное мое положение и всегдашнюю горесть, наконец, по выздоровлении моем позвал к себе, спросил меня, чтоб я пересказал ему о себе подробно, откуда и как я попался к тому купцу. -- Я рассказал ему все со мною приключения, какие только могли заслужить его уважение. Он столько был оными тронут, что обнял меня со слезами и утешал надеждою на милость и помощь божию. -- Узнав же, что я поручен купцу не для того, чтоб быть безгласным его рабом, но что он обязался доставить меня в Россию и взял за то тридцать рублей, то, обещав отправить меня в Кизляр вместе с своим сыном, тот же час пошел со мною в нашу квартиру и, объяснившись с купцом о том, что он в рассуждении меня обязан был сделать, объявил ему, что доставление меня в Россию берет он на себя и требовал от него, чтоб возвратил мне взятые им в Вагаршапате 30 рублей. Бессовестный купец, не имея, чем со мною расплатиться, отговаривался тем, что он взялся доставить меня в Россию тогда, когда поедет сам, почему и должен я дожидаться того времени. На сие Багдасар, называя его плутом и укоряя бесчеловечными со мною поступками, предсказал ему, что он, потерявши уже свое имение, потеряет и еще, что впредь иметь будет, за обиды, причиняемые бедному сироте. Потом, отобрав от него церковные мои книги и чернилицу Сагака, советовал мне оставить мое требование и отдать все на суд божий. -- Багдасар имел двух сыновей; старшего оставлял при себе, а младшего отправлял в Кизляр с тем, чтоб он там, определившись к какому-нибудь достаточному купцу, занимался торговыми делами, для чего назначал сделать и перевод некоторого небольшого капитала по прибытии его в Россию. -- Он был прежде очень богат, но лишился большой части своего капитала так, как и многие другие богатые люди, по причине прежде бывших в Грузии в обыкновении притеснений, которые делались им единственно на тот конец, чтоб вымучить из них то, что они имеют. Меньшего сына своего, с которым я назначен был следовать, отправлял он с свойственником своим из кизлярских жителей, который по случаю нашествия шахова на Грузию приезжал нарочно, чтоб узнать о судьбе ближних своих родственников, живших в Тифлисе, но принужден был остановиться в Анануре. Мосес, как звали сего кизлярца, находился вместе с прочими в Чохе. Багдасар, переговоривши с ним о том, что нужно было употребить в дороге для меня и именно о издержках на зарплату провожатым, кои обыкновенно нанимаются от Степан-Цминда до Моздока, просил Мосеса убедительно иметь обо мне попечение, равное как и об его сыне; а вечером того дня он давал мне добрые советы и наставления и особенно, чтоб быть честным и добрым человеком, говоря, что я, как он надеется и предчувствует, не потеряю себя и буду со временем благополучен, что лучше сохраню и воспользуюся его советами, нежели как ожидает того от своего сына, и что он делает мне теперь добро сколько по любви ко мне, столько и для того, чтоб бог помиловал за то его сына. Между тем Мосес собирал в Анануре попутчиков, а я прощался с добрыми моими хозяевами, благодарил за неоставление меня и, извиняясь, что по таким опасностям не могу остаться у них, не имея в виду ничего верного и надежного, обещал навсегда сохранить в моей памяти их благодеяние. С нами набралось еще 9 человек из грузинских армян, которым надлежало возвратиться в Моздок и в Кизляр, и 1 декабря утром рано отправились мы к Степан-Цминду. Багдасар дал мне на дорогу старый шерстяной кафтан своего сына, напомнил свои советы и пожелал мне благополучия. В караване было всего 10 человек верхами; а я и другой еще армянин шли пешками. До Степан-Цминда, где живут одни только осетинцы, считающиеся грузинскими подданными, и часть черкесов, пришли мы в полдень другого дня. С отправления из деревни Чохи и по прибытии в Степан-Цминду в продолжение четырех, а всего в пятеры сутки я терпел великий голод, ибо денег у меня вовсе не было, на что бы мог купить себе хлеба, а у корованных своих попутчиков редко мог его выпрашивать, и то с величайшим трудом и укоризнами; сын же благодетеля моего не был ко мне таков, как отец его. Но по приходе во Владикавказск, к счастию моему, случилось в то время умереть одному осетинцу, для поминовения которого родственники его, следуя своему обычаю, дали на наш караван довольное количество мяса, хлеба {Хлебы у осетинцев делаются кроме пшеничной и из просяной муки и называются по-ихному коржина.} и бузы (так называется у них напиток, довольно полный и сытный). На мою долю досталось кроме хлеба фунтов до восьми мяса, и я, поблагодарив бога за сего умершего, пожелал ему от всего сердца всех радостей и утех на том свете. Здесь пробыли мы двои сутки, пока наняли одного тамошнего башчи (голова) с его командою для препровождения каравана нашего до Моздока, за что берут они от 10 до 15 серебром с каждого человека. Один армянин из каравана нашего, видя, что по тогдашнему времени одет я очень бедно, а притом и сапоги были у меня почти без подошв, сжалился надо мною и дал мне до Моздока войлочную епанчу, которые делаются собственно горскими народами из козлячьей шерсти, называемые здесь бурками. -- Из Степан-Цминда в Владикавказск пришли с небольшим в сутки, где и ночевали; а из Владикавказска по распоряжению башчи надлежало для осторожности отправиться неприметно вечером и со всею поспешностию воспользоваться темнотою ночи так, чтобы к утру дойти до черкесского селения Ахелгабаха, ибо дорога на сем расстоянии есть самая опаснейшая от набегов горских хищников. При всей поспешности должно было ехать так, чтоб не сделать ни малейшего шума. На сем самом расстоянии в одну ночь я едва не лишился жизни в два раза. Чтоб не отстать от каравана, мы с армянином должны были бежать впереди пред верховыми. Согревшись под епанчею, я начинал выходить из сил, которые поддерживала необходимость и страх, чтоб не остаться одному в неизвестном месте и не попасться в руки горских разбойников или, что еще хуже, быть съеденным от какого-нибудь хищного зверя. Я покушался просить хозяина сей епанчи, чтоб взял ее от меня, но боялся, что когда она мне опять понадобится, то он более ее не даст; и так решился бежать, пока еще будут силы. Пар от лошадей и иней, садившийся на мою епанчу, покрыли ее почти всю льдяными сосульками, от чего она еще более сделалась мне тягостна, и, наконец, около полуночи, я совершенно выбился из сил и упал, будучи не в состоянии ни кричать, ни подняться с места. Таким образом я погиб бы тут же, но один из провожатых, приметя сие, возвратился ко мне и требовал, чтоб я что-нибудь ему дал, то он провезет меня на своей лошади на такое расстояние, как я могу отдохнуть. Я отдал ему бывшую у меня под шапкою фас (род маленькой скуфьи).28 Проехав с ним около версты, я должен был сойти и опять бежать пешком. Между тем, сидя на лошади, я прозяб и весь оледенел. Чтоб меньше чувствовать тягость и долготу дороги, я читал про себя молитвы и псалмы, приличные моему положению. Но дорога не сокращалась, а силы меня совсем оставляли. -- Я решался уже и отстать, но тот же страх меня удерживал; собирал силы и бежал еще, надеясь, что, может быть, дорога кончится скоро, но конца все не было; я обливался горькими слезами и напоследок, прочитав молитву Ионы, говоренную им к богу во чреве китове,29 упал опять, лишившись всех сил, и просил себя уже одной только смерти. Никто из христиан, попутчиков моих, не догадался или, справедливее, не хотел по примеру осетинца-язычника помочь моей слабости, чтоб не допустить меня до такого, можно сказать, смертного изнеможения. Я вовсе не чувствовал, долго ли пролежал на месте, как привезли меня в Агель-Габах, как оттирали снегом и закутывали после того в войлоки, ибо я весь и почти совершенно замерз, а пальцы у ног почернели, как уголь. {Сей озноб ног я и ныне несколько чувствую в холодное время.} Я не прежде проснулся от мертвого моего сна как уже в полдень, и тогда только узнал о том, что со мною происходило. Сим спасением моим я обязан одним осетинцам и искренно помянул еще их покойника, ибо без его поминок я, конечно, погиб бы от одного холода. После сего приложили мне к ногам гусиного сала, которым я вылечился. Здесь кормили меня тамошним хлебом, род густой каши из обыкновенного пшена, называемой паста.30 9 декабря вышли мы из Агел-Габаха, а 10-го остановились в лесу, близ речки Терека, против Моздока. При расплате с башчи и его командою в достальных деньгах вышли у путешественников наших затруднения, наконец недоставало только 80 копеек, которые обещались прислать чрез два часа из Моздока, но осетинцы им не поверили, и так, чтоб оставить им залог в тех 80 копеек, то и тут жребий пал на меня же. Вместо двух часов прошли двои сутки, но армяне денег не прислали; между тем провожатые, исправивши в городе свои нужды, 12-го числа утром спешили возвратиться в свои места, и столько были великодушны и честны против попутчиков моих, что еще понуждали меня достать деньги и в противном только случае грозили утащить с собою. -- К счастию моему, когда я уже отчаявался, увидел идущего берегом человека в зеленой шинеле и по узкому исподнему платью догадался, что это должен быть европеец (по общему названию азиатцев -- франк), и конечно россиянин. Я тотчас бросился к нему, упал в ноги и по-турецки просил оказать надо мною милосердие и выкупить от осетинцев. Так как осетинцы и черкесы часто приезжают в Моздок, то многие из них знают по-русски; почему один из провожатых, знавший несколько и по-турецки, перевел ему на сем языке мою просьбу, пересказал мое страдание на дороге, что я оставлен у них в закладе и что он, с своей стороны, смотря на мою тесноту и горесть, охотно бы отпустил меня, если бы это от него одного зависело. Россиянин тотчас переправился опять чрез реку, оставя свое дело, и доложил обо мне коменданту, а сей приказал немедленно отыскать кизлярца и принудил его меня выкупить. Все сие продолжалось не более как часа два.

Между тем как я находился в закладе, на третий день по прибытии к Тереку, т. е. 12-го числа, услыша по церквам необыкновенный звон впервые по выходе моем из Тифлиса до взятия его шахом, пришел в некоторое душевное восхищение, так что если бы по милости кизлярца и прочих бывших с ним армян последовало со мною в том месте еще какое-либо несчастное приключение, то я готов был хоть умереть. Но по милости русских я того же дня, т. е. 12 декабря 1795 года, вступил в Моздок. Пришед в город, мне надлежало отыскать Мосеса, по великодушию которого я остался было в неволе у осетинцев за восемьдесят копеек, но кроме которого я не имел никакого другого знакомого, к коему бы мог прибегнуть. -- Отыскивая его, не приминул я спрашивать попадавшихся мне армян о причине бывшего в тот день большого звона; но едва мог добиться, что значит слово праздник и какой именно, ибо тамошние армяне все грузинские и совсем не знают коренного языка армянского. Напоследок узнал, что то был день рождения, как истолковали мне, государева сына.31 Несмотря на нужное мое положение, я был в великом восхищении и благословлял бога, что привел меня в землю христианскую, и еще в день праздника царского. Мосеса отыскал я в моздокском гостином дворе, где пристал он с сыном Багдасара у одного знакомого ему тамошнего купца из армян же, который, как человек холостой, жил в лавке, в особо приделанных вовнутрь двора покоях. Мне отвели место в кухне, где и для Багдасарова сына приготовлена была хорошая постель. Вечером покормили меня весьма изрядно, а спать я лег на полу на рогоже; скоро, однако же, я должен был лишиться сего пристанища; неприлично говорить, какая именно была причина сему несчастию, однако же скажу только, что мне неизбежно надлежало быть свидетелем некоторого происшествия и, имея от оного большое отвращение, я так искусно проказничал, что купец по троекратной попытке принужден был отказаться на тот раз от выполнения своего желания и, проведя всю ночь без сна, в справедливом негодовании на нарушение мною прав гостеприимства еще часа за два до рассвета, разбудив своего мальчика, приказал достать огню и выгнать меня вон, примолвил, чтоб впредь и дух мой у него не пах. Понимаю всю важность моего преступления против азиатского обыкновения, коим я может быть обидел и сына моего благодетеля Багдасара. Не смея ни объясниться, ни просить помилования, я повиновался безмолвно бедственному на меня изречению. Вышед на улицу, просил я убедительно сказанного мальчика, чтоб по крайней мере он сжалился над моим положением и научил бы куда мне деваться; ибо стужа была превеликая, а я в одном был шерстяном кафтане и в сапогах без подошв. -- Мальчик, жалуясь мне на своего хозяина, что он сам терпит от него много обид, весьма благоразумно и в коротких словах утешал меня переносить мое несчастие, а притом дал мне совет пойти к одной женщине, торгующей хлебами, рассказав, как ее найти и что женщина сия находилась в великой печали о своем сыне, уехавшем с одним купцом в Тифлис, которого, по известным там происшествиям, считала уже погибшим. Найдя ее дом, с рыданием объяснил ей, что я чужестранец с такой-то стороны и не имею пристанища и чтоб она для любви к сыну ее оказала надо мной материнское милосердие и дала бы мне теплое место. Женщина сия, будучи тронута напоминанием об ее сыне и видя, что я дрожал от стужи, тотчас велела своей девке отвести меня в тот покой, где она пекла хлебы. Дня чрез два, которые провел я совершенно спокойно, предложила она мне ходить по городу и продавать ее хлебы, на что я согласился охотно, несмотря на то что в морозы был почти босиком, только бы быть сыту. Она показала мне грош, по чему продавать каждый хлеб, и научила по-грузински кричать: "Цхели, цхели пури!" (теплые хлебы). Но торговля моя продолжалась только четыре дня. В одном месте я оставил в долг десять хлебов, по одному в день в продолжение продажи съедал, а может быть, еще несколько где-нибудь у меня и украли, то хозяйка, как я думаю, заметив, что приход с расходом неверен, объявила мне, чтоб я за оставленные мною в долгу хлебы 20 копеек взял себе и больше к ней не приходил, не сказав о причине сего изгнания ни слова. Я прибегнул опять к мальчику и, уведомя о моем несчастии, просил его помощи. По его старанию пристал я к одному сторожу гостиного двора, чтоб посредством его обзнакомиться с тамошними купцами и научиться, каким образом им прислуживать. Уговор между мною и сторожем состоял в том, чтоб я служил неделю собственно в его пользу на своем хлебе, а служба сия главнейше состояла в рубке дров и ношении воды. Между тем мальчик велел мне по вечерам, когда будет уже темно, приходить тихонько к нему, что он будет меня кормить и от холода прятать на ночь в медвежьи кожи, кои тогда случились быть в числе их товаров. Но рубя дрова с утра до вечера, по непривычке я не выдержал условленной недели и нашел себя не в силах продолжать таковой промысел. Ладоши мои все были истерты до крови, и я не мог более поднимать рук. -- Усердный мальчик велел броспть сторожа, достал мне старые, но еще крепкие сапоги и советовал как-нибудь стараться купить тулуп, спрашивая, нет ли у меня чего продать. Кроме святцов, псалтыря и молитвенника, который читается у нас в церкви в продолжение литургии, ничего у меня не было. -- Хотя книги сии как печатанные в первопрестольном монастыре могли почесться редкостию, потому что в Моздоке никто таковых не имел, как и в других местах у редких находятся; в Моздоке же особливо не было таких грамотеев, которые бы знали пользу и цену их и захотели бы купить настоящею или по крайней мере не совсем обширною для меня ценою. Более не к кому было прибегнуть, кроме тамошнего армянского диакона.

Сначала я предложил ему одни только святцы, но бессовестный диакон вымучил от меня и другие книги, за которые в самом монастыре заплатил я без мала три рубля, а в Моздоке в тогдашнее время стоили они по крайней мере пятнадцать рублей серебром, но диакон дал мне за них худой овчинный тулуп, не стоивший более одного рубля. -- Сколь ни было мне горестно расставаться с сими священными моими спутниками, но не было другого средства помочь крайности. Между тем мальчик продолжал меня кормить и весьма прилежно закутывал на ночь в меха, так что я, лежа в них, спал спокойно. Чрез несколько дней он уведомил меня, что кизлярец отправляется в свое место и советовал его просить, чтоб он взял меня с собою в Кизляр, где я могу лучше найти средства ко своему пропитанию. По сему совету, осмелился я войти к гостинодворцу и упрашивал Мосеса оказать мне последнее благодеяние, но он сначала от того отказывался с грубостию и ругательствами, говоря при том, что хозяин на меня жалуется и запретил приходить в его дом; но напоследок я убедил неотступными моими просьбами, а более представлением, что не отягощу его, ибо пойду пешком и никакой разницы ему не сделаю. Читатели мои, конечно, заметят, до какой степени иногда бывают люди жестоки! что ж касается до меня, то не знаю, во всех ли нациях таковые встречаются, кои бы с равным сему хладнокровием могли отказывать в необходимой помощи несчастному даже и тогда, когда оная не стоит им никакого труда, ни забот, ни же каких-либо издержек.

Добрый и великодушный мальчик простился со мною с искреннею чувствительностию и дал мне на дорогу хлеба и 20 копеек медных денег. Итак, 28 декабря оставил я Моздок и отправился в Кизляр пешком, а Мосес ехал в нагайской кибитке, называемой араба, и на половине дороги по человеколюбию своему бросил меня. Я дошел до Кизляра уже с нагайскими татарами, кои гораздо более оказали мне добродушия. -- Это было 3 января 1796 года. В Кизляре прибегнуть было не к кому, и дело не обошлось без Мосеса, сколь ни был он тягостен или, прямее сказать, отвратителен для моей чувствительности как человек жестокосердный. Отыскав его дом, я предстал ему с возможным унижением и убедительно просил принять меня к себе в работники в его сады, около которых я несколько уже обращался. Он согласился на мою просьбу и представил о утверждении меня в звании работника своему отцу, который был еще жив. Но старик, достойный отец такого сына, как Мосес, бросив на меня презрительный и ненавистный взгляд, закричал: "Нет, ты у меня ненадобен!" -- и ту ж минуту велел выгнать за ворота без всякой жалости, потому что я не грузинский армянин, а уроженец настоящей Армении, причем примолвил: "Поди к своему земляку попу, он, может, тебя возьмет". Слуга его, взяв меня за руку, потащил вон; вышед из покоев, я убедительно просил слугу рассказать мне подробно, как найти того попа и как его зовут. Слуга с торопливостию отвечал мне: "Посмотри с улицы на окна, они всегда заперты для того, чтоб бедные не могли просить милостыни, и я в 15 лет, как у него живу, не видал, чтоб он подал что-нибудь, да и нам хлеб дает весом. Тебя не принял для того, что дня три ты должен еще будешь учиться, и потому считает, что напрасно будешь у него есть хлеб. Я охотно бы тебе указал, где живет поп, но боюсь замешкать; зовут его Лукою; поди прямо по улице спроси кого-нибудь", -- и с сими словами побежал от меня опрометью.

Мне стоило изрядного труда отыскать священника Луку. Кого ни спрашиваю, слышу только в ответ с насмешкою, а особливо где случалось быть вместе двум или нескольким человекам: "А! это видно земляк ему", -- говоря при том по-персидски следующие слова "это для твоей чести будет", другие же прибавляли к сему "ступай дальше". Причина таковым насмешкам, как я узнал после, была следующая.