Один из родственников сего священника, живший у него в доме, за отлучкою работника рубил на дворе дрова и тогда, как, вышедшая из покоев попадья, говорила ему, что он наколол уже довольно, раскалывая последнее полено, по простоте своей, сказал ей: "Ну! пусть это для твоей чести будет". -- К несчастию священника и его родственника, некоторые тут случившиеся, услышав выговоренные им слова, рассказали другим, а после все стали им дразнить обоих. Кизлярские армяне не любили Луку за то, что он был человек справедливый, строгий по своей должности и умнее прочих. -- Наконец, с великим трудом отыскал я его дом, просил у него покровительства и помощи. Помянутый родственник его оказался мне коротко знакомым, ибо был из одного со мною селения и по бедности приехал к священнику просить по родству его помощи. Оба они приняли меня с радостию и усердием и расспрашивали о всех обстоятельствах по нашей стороны. Удовлетворив любопытству их, рассказал им о трудности, с какою отыскал дом и о насмешках армян. Причем, по простоте моей, не упустил спросить священника, что бы значили говоренные мне помянутые слова, не думая вовсе, что вопрос мой будет для него огорчителен и что мне надлежало прежде сыскать пищи для желудка, а не для неуместного любопытства моего. Священник и его родственник вдруг переменили вид свой и первый с печальным тоном сказал мне: "Поди, мой друг, в такую-то церковь и от меня скажи там сторожу, чтобы он принял тебя к себе, пока я переговорю с ним сам", -- и с сими словами ушел от меня в другую комнату, заперев за собою двери. Родственник его вышел еще прежде, и я остался один. Тогда уразумел я глупость мою, вспомнил наставление доброго моего учителя и пошел отыскивать церковного сторожа, проклиная от всего сердца кизлярских армян, и "это для твоей чести будет", которое, к несчастию моему, имело столь важное и сильное на попа влияние. -- Я полагал, однако же, что сторож поручение священника примет с уважением, но сей грубиян, будучи весьма пьян, встретил меня с различными ругательствами, бранил также священника и кричал с азартностию: "Какое он имеет право приказывать мне принимать к себе всякого нищего, какой только ему попадется". -- И несмотря на убедительную мою просьбу дать мне место хотя только до утра, ибо наступал уже вечер, -- продолжал: "У нас есть правление да староста, а он что за повелитель!" -- и с сими словами вытолкал меня вон. Я опять пришел к священнику и пересказал ему прием сторожа. Он принял на себя труд и сам пошел со мною к сторожу; но мы не нашли в нем, как говорится, ни гласу, ни послушания, сколько священник ни раскликал и не расталкивал его. -- Он приказал мне остаться там до утра. -- Я, будучи голоден и притом опасаясь, что сторож, проспясь, прибьет меня, не мог сомкнуть глаз во всю ночь. Однако он не прежде проснулся как поутру. Увидев меня, закричал: "А! ты здесь!" -- Я тотчас со всею униженностию пересказал ему, что священник сам приходил со мною, но, не желая его разбудить, велел мне остаться до утра. Между тем народ стал собираться к заутрени. Я сколько ни усердно молился богу, но не преминул стараться также и о том, чтоб себя выказать, начиная про себя всякое следующее чтение и пение, также и евангелие наперед, ибо наизусть знал всю церковную службу со всеми переменами, когда какой бывает праздник. Я был замечен многими, но, кроме старосты, молодого и весьма доброго человека по имени Мелкон Зурабова, никто не принял во мне участия. После заутрени на вопросы его кто я и откуда? -- валяясь у него в ногах и объяснив мое странствование и бедность, просил, чтоб до приискания случая позволил мне остаться в церкви. Он принял просьбу мою охотно, дал сторожу нужное приказание и прислал мне из дому хлеба, в котором я имел великую нужду и с лишком уже сутки ничего не ел. -- Между тем сторож, пивший запоем весьма храбро, ушел совсем домой, а я по поручению старосты правил его должность. Но на другой день праздника рождества Христова, которое празднуется у нас 6 числа января, вместе с крещением, когда по обыкновенному церковному обряду священники пошли с крестом и святою водою по обывателям, то он не преминул явиться и воспользоваться частию доходов; видя таковую для себя невыгодность, я, отнесся об оной священнику Луке, просил его сыскать мне какое-нибудь место и чрез несколько дней определился по его старанию сторожем в гостиный двор, по десяти рублей на месяц.

Двор гостиный стоит на краю города, на площади. -- В то время находилось в Кизляре много войск, шедших к Дербенту.32 Две ночи стражбы моей прошли благополучно; но на третию посетили нас гости; отперли шесть лавок; взяли что было им нужно, а прочее разбросали по площади. При сем происшествии я и другие два сторожа караулили только сами себя, кому где довелось спрятаться; сначала я хотел было кричать "харай!"33 (то же, что по-русски "караул!"), но рассудил за лучшее также спрятаться. А наутро, объяснившись с помянутым священником, отказался от моей должности без дальнейших притязаний со стороны купцов. После сего священник достал мне работу выбивать сорочинское пшено, которую исправлял я по разным обывателям, вырабатывая в день до рубля кроме того, что давалось еще от хозяина хлеб и вино. -- По прошествии некоторого времени случилось мне работать у одного зажиточного человека и по просьбе сына его, который знал уже читать и писать, кое-что ему показывал и толковал; а особенно некоторые календарные значения. Казалось бы, усердие мое заслуживало от всякого благодарности, но хозяин, напротив того, по бедности и худой моей одежде обиделся оным так, что, осыпая меня всеми возможными ругательствами и называя поступок мой дерзостию, кричал между прочим: "Как ты мог осмелиться, такой нищий в разодранном рубище, учить сына такого человека, как я", -- а в заключение сего, дав мне несколько пощечин, вытолкал со двора. Сие приключение огорчило меня гораздо менее, чем удивительною показалась такая необычайная глупость оного человека.

Получа столь достаточное убеждение о необходимости иметь хорошее платье, я при удобном случае или, прямо сказать, под хмельную руку купил из выработанных денег у помянутого сторожа, с коим я по милости старосты продолжал жить при церкви, очень изрядный кафтан и шаровары менее нежели за два рубля. -- В сие же время один из тамошних священников подарил мне хорошую плисовую шапку. Надев мои обновы, я был в немалом восхищении, а особливо когда тамошние обыватели, оказывавшие прежде ко мне величайшее презрение, увидя хорошее платье, вдруг начали меня хвалить, и как я сам слышал не один раз: "А! Это очень разумный человек -- грамотный; он учился в Арарате, читает чрезвычайно скоро и твердо, все знает", и проч.-- Познав чрез сие удивительное действие хорошего платья, я благодарил бога, что послал мне случай нажить несколько денег и весьма дешево купить платье. Добрый староста очень был рад перемене понятия обо мне жителей и чрез несколько дней объявил мне, что они по посредству его, уважая мою ученость, желают определить меня к церкви помощником диакона, и спрашивал на сие моего согласия. Я охотно принял таковое предложение и благодарил усердно старосту. Но диакон, будучи мне непримиримым неприятелем, отозвался обществу, что если они определят меня, то он откажется от своей должности, почему обыватели и принуждены были отменить свое намерение. Причина неприязненному ко мне расположению диакона была следующая: он учил детей грамоте, но, как мне было известно, ничего им не объяснял и не толковал; почему я взял большое сомнение, что он и сам, может быть, ничего не смыслит, и за несколько пред тем временем, как староста сделал мне помянутое предложение, сойдясь с ним у сторожа, предложил ему один текст из священного писания и просил, чтоб он растолковал мне значение оного. Будучи приведен в изумление и не быв в состоянии мне отвечать, он догадался, что я его экзаменую, и столько раздражился моим вопросом, что вместо изъяснения оного, обругав меня совсем не по духовному, едва не прибил, хотел выгнать вон от сторожа и побежал к жившему подле церкви обывателю, называемому кривошею, Степану, с жалобою как на меня, так и на старосту, что держит меня при церкви. Кривошей, приняв сию жалобу с удовольствием и уважением, представил обществу много, по его мнению, весьма важных, но, впрочем, глупых причин, что мне при церкви жить вовсе не годится; почему староста принужденным нашел принять в рассуждении меня такие меры, чтоб я жил при церкви тайно и приходил туда вечером, дабы никто того не заметил, и о сем уговорился со сторожем. -- Но несмотря на сие, когда я надел на себя хорошее свое платье, общество кизлярское превозносило меня похвалами, как выше сказано, и я сделался было под-диаконом, если бы несмысленный диакон тому не воспротивился. Между тем продолжал я по временам доставать себе несколько раз работу и без нужды пропитывался, -- как наступило 14-е число февраля, когда у нас празднуют день сретения господня, то накануне того дня, когда надобно было идти в церковь к вечерне, старший сын одного известного в Кизляре человека просил меня, не могу ли я во время службы найти за старшим протопопом какой-нибудь ошибки во время служения, я охотно за сие взялся, и, когда протопоп стал читать евангелие, я, стоя близ того места, также читал про себя, но так, что многие, около меня находившиеся, могли слышать. Протопоп, будучи человек довольно уже пожилой, немного замешался от того, что чтение мое было ему слышно. Будучи тем несколько встревожен, оглянулся на обе стороны и, к большему еще замешательству, увидел, что и многие то заметили. --

Быв поступком моим обижен, по окончании евангелия приказал меня выгнать из церкви, что и было исполнено. Хотя я заслужил сие по всей справедливости, однако некоторые обыватели говорили ему, что я справедлив и что он напрасно так со мною поступил. После вечерни пошел я прямо к дому того человека, для которого подвергнулся изгнанию, и он принял меня с великою благодарностию и радостию, так что я сряду четыре дня праздновал у него в доме. Отец его, братья и сестры также меня полюбили. После сего я в случае нужды всегда приходил к ним, равным образом не оставлял меня и староста, и, сие по крайней мере столько делало мне пользы, что я был всегда сыт и доволен.

Гордые меня после сего возненавидели совершенно; а другие священники, которые были посмирнее, напротив того, полюбили сугубо; часто со мною беседовали, толковали священное писание и всегда были довольны моими объяснениями. -- 29 февраля, ибо 796 год был високосный, случилось другое приключение, также насчет священников. -- За вечернею на сие только число читается у нас из четь-минеи несколько листов родословной от Авраама до 12 колен. -- Надобно читать весьма скоро и твердо, чтоб не продолжить много времени; но так читать, кроме меня, было некому. Староста предложил, чтоб сие чтение поручить мне, и я к общему удовольствию окончил весьма скоро. Священники, коих у нас при церкви в армянских селениях бывает от 3 до 6, также и диаконы сказали, что я в чтении будто бы пропустил целую половину. Старосте было весьма досадно и обидно. Он просил всех остановиться, чтоб заставить меня прочитать в другой раз и при сем смотреть, пропустил ли я что-нибудь или нет. Тотчас принесли другую четь-минею. По одной я читал, а по другой поверяли чтение мое трое. Чтоб отличиться, я постарался прочитать еще скорее, так что и поверяющие почти не успевали смотреть, и потом действительно уверились все, что я не пропустил ничего; а несправедливо притеснявшие меня священники принуждены были выслушать после сего много неприятных слов как от старосты, так и от прочих. После вечерни за сей мой подвиг староста прислал мне хороший хлеб, штоф виноградного вина и полтину денег. -- Я и живший тут же при церкви старичок родом из Ганджи, бывший в Иерусалиме, тот вечер очень были довольны и веселы; опорожнив штоф досуха, при содействии виноградных паров мы заснули крепко. Но в самую полночь услышали чрезвычайный шум и стук на кровле и в дверях. Вскочив оба со страхом, старик начал меня ругать за то, что я, может быть, кому-нибудь похвастал, что у меня есть пятьдесят копеек и что пришли теперь нас грабить, а может быть, и убьют; я оправдывался тем, что никуда не выходил и сидел весь вечер с ним, а между тем гости одни уже спускались в трубу, а другие выломили дверь. Говоря со стариком, я уже помышлял о средствах к спасению, и, как скоро дверь затрещала, я притаился в углу и с помощью темноты вышел вон, бросился на колокольню и ударил в набат. Незваные гости принялись за старика, допрашивали о деньгах, но, не разумея языка друг друга, одни продолжали бить, а другой кричать. -- По моему позыву тотчас сбежался народ, но старик был уже прибит так, что побои его нимало не походили на шутку и ясно показали всем, что обращение посетителей было слишком грубо, короче сказать, признаки жизни в старике означались только вздохами; а в прочем он был почти без памяти, ибо ему немного было и надобно. -- Меня спрашивали: "Где горит?", -- а я, указывая на старика, отвечал им: "Вот в нем весь пожар" -- и рассказал настоящую причину тревоги. -- Кривошей первый обвинил меня и кричал, что я есть единственною причиною смятения и что староста обманул всех, сказав, я более уже при церкви не живу, и требовал, чтоб меня немедленно оттуда выгнать и отправить на съезжий двор.

Староста хотя и представлял обществу, что я ни в чем пред ними не виноват, но не более мог успеть своим предстательством, как только в том, чтоб не отсылали меня на съезжую, а пристанища при церкви я должен был лишиться. Он не мог другой оказать мне помощи, как только велел мне всегда приходить к нему, когда я буду иметь нужду в хлебе, да и то тихонько, и даже хотел в случае сделать мне месячное положение на пропитание. Принять же и держать меня у себя было бы дело для него опасное; ибо таковым поступком показал бы, что идет противу всего общества; а более бы озлобил тамошнее наше духовенство, которое составляло главных моих неприятелей. -- "Они, -- говорил староста, -- исключая немногих, всегда стараются свои обиды отмстить втрое-вчетверо и сколько возможно и для того будут искать всех случаев сделать мне огорчение и зло, коль скоро я окажу тебе явное покровительство". Утром пошел я к священнику Луке и объявил ему мое горе. Он присоветовал мне наняться в работники к виноградным садам за обыкновенную тогда плату в 6 месяцев 50 рублей, с каковыми деньгами по зиме я могу сделать для своей пользы какой-нибудь оборот, и в тот же день отрекомендовал меня одному тамошнему жителю, заказанную плату, что происходило на первой неделе великого поста. Я тогда же переселился в сад, находившийся от города в 7 верстах. Но как мне, видно, суждено беспрестанно испытывать разные приключения, то и здесь я не избег их. Садовник при первом шаге спросил меня, умею ли я что делать и обходиться с садом; я отвечал, что в нашей стороне довольно знал хорошо садовое искусство, но что здесь на первый случай всякое дело надобно мне прежде рассмотреть. Злобная зависть обняла всю его душу, что хозяин положил мне такое жалованье, когда я должен еще учиться, и ругал меня без милосердия. Я упрашивал его не один раз с возможною убедительностию и даже со слезами, чтоб он мне показывал, но все осталось тщетным, и сей жестокий человек пребыл неумолимым. Я нарочно хаживал в другие сады и, сколько возможно было, старался замечать, что мне было нужно. А садовник между тем не давал мне ни же одной минуты спокойной и, не удовольствуясь ругательствами, часто и бивал; кормил худо, а при том ни одного куска не съедал я без слез. Однажды я решился уже сказать ему, что он и сам также много может быть терпел, будучи из пленных, что он не сам по себе все узнал, а тоже какой-нибудь добрый человек ему показывал и что, судя по себе и боясь бога, поступал бы равным образом и со мною. Но он вместо того, чтоб убедиться моими представлениями, счел слова мои дерзостию и прибил меня еще более прежнего, а потом оказывал сугубую ревность в притеснении, так что я почти и ночью не имел покоя. Мне было скучно и то, что шесть недель не был я в церкви, а напоследок потерял все мое терпение и, в вербную субботу услышав в городе благовест к вечерне, оставя сад, ушел в город. Прежде всего пришел в церковь, а после явился к священнику и объяснил мое положение. С искренним сожалением о моем претерпении он признался мне, что по тамошним несносным жалам, а особливо от комаров должно бы было мне сносить летнюю работу, и предложил мне определиться в военную службу и отправиться с российскими войсками в Персию, где в каком-нибудь случае я по известной ему верности моей и усердию могу быть употреблен с пользою, говоря, что главнокомандующий войсками граф В. А. Зубов -- человек весьма милостивый и добродетельный и что он сам будет обо мне просить находящегося при нем волонтера и переводчика, а из армян майора С.34 ... -- Предложение сие я принял с радостию, и добрый священник тот же час пошел к сказанному майору и ходатайствовал за меня сколько мог, г-н С...... дал священнику честное слово сделать меня счастливым, потому более, что люди, знающие тамошние места, язык и обычаи, как он говорил, действительно будут нужны. -- Насказал притом ему весьма много о важности своего поста и о наградах, какие может он делать по заслугам каждого, которые будут находиться в его свите, что в его возможности состоит удостоивать их и к награждению чинами или по смерть пенсионами, кроме того, он может еще награждать их и из собственных доходов с крымских деревень (которых по поверке не оказалось) и что особенно мне, если я буду верен и усерден, по уважению к таковому обо мне ходатайству, положит он пенсиона по 1000 рублей в год и, словом, сделает со мною то, что все армяне удивятся; добрый священник по простоте своего сердца весьма скоро поверил сим обещаниям и, прибежав домой запыхавшись, со всею торопливостию и восторгом высказал мне будущее мое благополучие и в ту же минуту хотел меня отвести к Г. С. Сим неожидаемым известием я приведен был в восхищение, однако желал прежде рассчитаться с кизлярцем за полтора месяца моей работы в его саду, на что священник едва согласился, опасаясь, чтобы между тем другой не воспользовался моим счастием. Кизлярец, несмотря на то что я против воли оставил его сад, не уважая ни трудов, ни моего мучения, ни же моей нищеты, отказал в удовлетворении меня с грубостию, потому что я не выжил у него срочного времени. Священник не дал мне ничего с ним говорить и тащил скорее к С. -- У него нашли мы многих из кизлярских армян, которые приходили к нему засвидетельствовать свое почтение. Он занимался в это время пересчитыванием ассигнаций своих и повторял сие несколько раз, может быть, для того, чтоб показать себя человеком, готовым рассыпать на всех свои благодеяния и щедроты или занятым важными расчетами. Потом, когда священник со всею униженностию представил ему меня, то он наперед спросил, сколько я хочу жалованья, и вдруг, за сим избавив меня от труда отвечать, сказал: "Ну, ты можешь надеяться получать по тысяче". -- Это привело меня в такой восторг, что все члены мои трепетали от радости, и я обещал ему всевозможное усердие и верность к службе до последней капли крови. -- Он спросил меня, знаю ли я по-французски, или хотя по-немецки, или на другом каком европейском языке. Я, чтоб избавить его от дальнейшего труда, сказал ему, что я персидский уроженец и знаю только армянский, персидский и турецкий. Армяне спросили его: что он, конечно, знает все те языки, о которых меня спрашивал? "Да", -- отвечал он, и все только ахнули. После сего С. рассказывал нам всем, пред ним предстоящим, что он, в каких важных и известных делах был употребляем и какие воздаваемы была ему почести. Все верили его басням без малейшего сомнения и были приведены в удивление его знаменитостию, а особливо 2. {Немалый повод подало мне верить от него мне обещанному и то, что я, никогда еще не видав пудреных голов и сочтя потому Г. С. седым, думал про себя, неужели такой почтенный пожилой человек станет меня обманывать?} Священник, откланявшись ему, поручил меня его покровительству и милостям и, с чистосердечным умилением благословив, пожелал мне счастия, и таким образом я остался у Г. С. Он принял к себе еще четырех армян. Один из них, как я после узнал, промотал все отцовское имение в Астрахани, другой был цирюльник Енок, не имевший почти вовсе никакого понятия о своей религии; третий был известный по Кизляру бездельник; а четвертый -- великий ябедник и лжец, хотя все они были большие охотники наливаться вином, но первый из них превосходил в том прочих своих товарищей. С. назначил мне должность, чтоб следовать в походе вперед и по назначению квартермистра разбивать колмыцкую его кибитку, или палатку, а потом кормить лошадей. Для научения меня несколько раз велел он ее ставить, собирать и укладывать на арабу, а потом заставлять меня делать то же, чтоб научиться совершенно. -- Из такого поручения, сколько ни поздравлял меня священник с моим благополучием, я не мог предвидеть оного, и со дня на день более стал сомневаться в том и, наконец, решился объясниться о сем с самим священником, заметив ему при том и о свойствах людей, составлявших свиту С. Но он успокаивал меня тем, что, может быть, Г. С. делает надо мною испытание, и потому уговаривал потерпеть и ожидать развязки.

Товарищи мои, будучи праздны, занимались в продолжение страстной недели только пьянством, а я, не имея времени отлучаться от квартиры, имел великую нужду даже в хлебе. Между тем Г. С. много и им насулил всякого счастия, и они рассказывали о том всем по Кизляру армянам, которые тем скорее всему тому верили, чем меньше имели сведения о правилах и способах человека сего.

Между тем главнокомандующий дал приказ войскам собраться в лагерь за рекою Тереком, куда и я по приказанию Г. С. отправился с палаткою его и там приготовил ее. Это было в светлое Христово воскресение. Мне не удалось даже сходить в церковь, и разговелся весьма худо. Во вторник войска выступили в поход далее по дороге, ведущей к Дербенту. На сем пути встретилось затруднение в переправе чрез реку Койсу. -- Но за сии труды войска наши довольно повеселились в городе Тарху; откуда 1 мая пришли к Дербенту {При сем прилагается вид города Дербента.}35 и расположились лагерем близ горы, лежащей противу Дербентской крепости, где находились две главные персидские башни, или батареи. Место сие весьма приятно и выгодно для лагеря, наконец расположились по высотам, где в старину было кладбище. По роздыхе главнокомандующий послал в город к Ших-Алихану объявить ему, чтоб оный сдал без кровопролития, в сходствие изданного манифеста, но хан не токмо не согласился на сдачу города, да еще сверх того более стал оный укреплять. -- Кроме крепости, и за городом поделаны были укрепления, называемые по-персидски бурджама, что означает батареи.36

Прежде всего надлежало взять приступом батареи, или бурджи. Я решился быть всегда близ сражений и хотел все видеть; для того, почасту оставляя лошадей Г. С. в поле с прочими, просил надсматривать за ними караульных казаков. Для безопасности я делал мои наблюдения из шанцов и находил чрезвычайное удовольствие смотреть на летающие из нашего лагеря бомбы как на явление новое и доселе мне неизвестное. -- Прежде прибытия с войсками графа В. А. Зубова к Дербенту находился там за несколько месяцев казацкий генерал Савельев с небольшим корпусом.37 -- Но как скоро прибыли многочисленнейшие войска, то находившиеся в Дербенте богатые армяне, домов до ста, видя, что российские прокламации не останутся тщетными и город рано или поздно будет взят, для спасения себя от бедствий тотчас сделали между собою тайный совет, чтоб пособить российским войскам, взять город без кровопролития, и для того, склонив одного отважного армянина, спустили его в ночное время за крепость по веревке с тем, чтоб он указал как крепостные места, куда бы с пользою можно было производить огонь, так и тот ключ, находившийся за крепостью, и снабжавший весь город водою, без которого, если отвести его в другую сторону, граждане не могут существовать иногда почти дня. -- Сей армянин пришел в российский стан благополучно и, быв представлен к графу, объявил ему чрез переводчика причину своего посольства.

По приказанию его под вечер 8-го числа взяли помянутые внешние батареи штурмом как пункт весьма важный, с коего было видно все внутрь крепости, а 9-го числа отвели ключ и стали бомбардировать город и особливо ту его часть, где был ханский дом. -- Персияне вовсе не думали быть побежденными, а особливо надеясь на вспомогательное войско, которое шло к ним из Дагистана. -- Но увидев потерю бурджей, пришли в великий страх. Против сего места притащили они свою чугунную пушку, которая одна только у них и была и которую одним удачным с нашей стороны выстрелом привели в недействие. В тот же день увидели они, что отнята у них и вода. Таковое стеснение подействовало над ними еще более, так что они принялись уже мыслить об отвращении дальнейшего зла, какого могли ожидать от штурмования города, добровольною его сдачею. -- Хан общим советом первых своих чинов положил сдаться и переговоры о том поручить армянам в той уверенности, что они как христиане могут окончить дело сие с лучшею для персиян пользою. Итак, выбрав для сего депутатом любимца сестры ханской, первого из армянского общества, Дадаш Степана, человека почтенного и престарелого, дали ему полную волю сделать договор, какой он за благо признает. Дадаш Степан пришел в стан 10-го числа, был представлен графу и получил в ответ между прочим следующие кондиции.