В таком состоянии по крайней мере могли они считать себя не вовсе лишенными того счастия, какое обещал им С., а я, бедный человек, не зная себе покоя, едва не умирал с голода. -- Как скоро С. заарестовали, {По общему обвинению С., сколько мне было известно, состояло в том. Первое: что он худо наблюдал за поведением хана и не токмо не старался проникать в намерения, но даже и действия его оставлял, по-видимому, без примечания. Второе: что, зная свойство персиян, ни сам не принимал осторожных мер, ни же предварил о том начальство и допускал хана поступать слишком свободно. Третие: что он, как всеми примечено, занимался только пиршествами и чрез то допустил себя быть обольщенным мнимою веселостию хана и что вообще упустил свою обязанность. Впрочем, много еще и кроме того говорено было.} то они тотчас его оставили и разбрелись в разные стороны. Я же, напротив того, видя его от всех оставленным, забыл все мои огорчения, нужды и стеснения и по христианскому учению, что за зло должно платить добром, решился не оставить его до тех пор, пока он не освободится или не кончится его дело. -- Пришед к нему при переводчике, объявил ему мое сожаление об его несчастии и готовность к его услугам, объяснив притом ему все, что дает мне справедливое право быть им недовольным и что я забываю то единственно для его несчастия.

Господин С., будучи удивлен и тронут моим поступком, изъявлял сожаление, что до сего времени не знал меня хорошо; раскаивался в дурных со мною поступках и напоследок, стараясь уверить меня, отвечал словами царя Давида: что если он забудет добродушное усердие мое, то да будет забвенна десница его и прильпнет язык к гортани его, если не помянет меня в начале веселия своего;42 и что он, когда освободится от своей беды, тогда разделит со мною последний кусок хлеба, если не в состоянии будет сделать мне что-нибудь больше. Платье мое, купленное в Кизляре, было уже изношено дотла; Г. С. дал мне овчинный тулуп, взятый у его денщика. Может быть, он нашел бы около себя что-нибудь и другое, но одел меня в шубу, как можно думать, по тому расчету, что я по тогдашней жаркой погоде не всегда буду носить ее. -- Простояв на месте для поисков над ханом двои сутки, под конец третьего или четвертого дня пришли на гору и остановились у Гурт-Булага, что было около половины июня, да много также надсматривали строго, я не мог ничего писать и даже говорить много с С., кроме необходимых нужд, да и то чрез переводчика. Он выдавал мне на расходы для него, меня и одного находившегося еще при нем мальчика по одному рублю на неделю; однако и при столь редкой умеренности рука его дрожала, в это время стала мне весьма уже приметна природная и с характером его сопряженная скупость. -- Сей суммы было бы вовсе недостаточно, но я каждый день ходил по армянам, следовавшим за армиею и почти в милостыню испрашивал хлеба, вина, сыра, пшена и прочего; а сверх того многие чиновники армии заставляли меня приготовлять для них плав, за что всегда мне платили. -- Таким образом доставлял я безбедное пропитание себе и Г. С. с его мальчиком.

Многие штаб- и обер-офицеры, недовольные его поведением, а особливо другие два переводчика, видя бескорыстное мое усердие и добрые поступки с Г. С., кои я оказывал, несмотря на все понесенные от него угнетения и нужды, беспрестанно советовали мне, чтоб я подумал о собственной моей безопасности и пользе, говоря при том, что я потеряю себя, если еще далее останусь у него; некоторые же из них предлагали мне пойти к ним во услужение и давали по 20 рублей на месяц жалованья, более как я полагаю для того, чтобы мною отнять у Г. С. последнюю для него помощь, которой почитали его недостойным. Они даже предсказывали мне, что Г. С. за все мое усердие заплатит мне самою черною неблагодарностню. -- Но я решительно отвечал, что не желаю никакой платы и не ожидаю от С. никакой благодарности; что я не оставляю его и потому, что он оставлен всеми и даже своими соотчичами и что платы за мои поступки я ожидаю от одного бога, который повелевает служить и врагам своим и благословлять клянущих нас; друзей же своих и язычники умеют любить и делать добро тем, от кого сами видят добро. --

На стоянке у Гурт-Булаха приехал к главнокомандующему от грузинского царя Ираклия посланником один богатый армянин, сигнахскпй уроженец. Предмет посольства его был, как я слышал, тот, что царь Ираклий, имея намерение идти на Ганджу противу персиян, отмстить им разорение своего государства и смерть подданных его, просил у графа помощи.43 -- Узнав о приезде сего посланника, я любопытствовал его видеть и не более как дня чрез четыре встретился с ним у развода. -- Я совсем его не знал и, кажется, никогда не видал в бытность мою в Сигнахе, но он при первом на меня взгляде тотчас подошел ко мне с радостным видом и сказал: "А! Друг мой! ты здесь?" -- Потом спросил, каким образом попался я в российскую армию и у кого нахожусь в такой ужасной бедности, как он меня видит. -- Я пересказал ему коротко только последние мои происшествия в Кизляре и, что нахожусь в услужении у Г. С. Он, знавши уже историю его подробно, изъявил мне сожаление, что я попался в такие худые руки; потом уведомил, сколь много сожалел обо мне доктор и все вообще сигнахские жители, что я их оставил, а последние полагали, что я удалился из города тайно. -- "Я также, -- продолжал он, -- весьма был огорчен твоим уходом. Мы все надеялись, что ты непременно будешь у нас священником. Доктор сердечно желал сделать тебя своим сыном, выдать за тебя свою дочь и с нею все свое имение. -- Чем тебе терпеть здесь такое бедствие и жить у человека, от которого ты терпел и терпишь много нужды, а сверх того, как говорят, для него собираешь милостыню и кормишь его, согласись лучше возвратиться в Сигнах; я исправлю все твои нужды и уплачу долги, какие бы на тебе ни были. -- Общество наше примет тебя с радостию и не токмо заплатит за все издержки, но сверх того наградит тебя втрое, и более. Ты будешь сделан тотчас старшим священником над всеми. С тех пор как ты заметил их ошибку, они живут между собою несогласно и причиняют чрез то обществу много неудовольствий. Мы видели твое знание в церковном служении и были уверены, что ты совершенно исправишь все беспорядки и подашь другим пример своим поведением, которое доказал в бытность свою у доктора; а особливо сострадательность и благодушие твое, оказанное противу ериванского выходца; о чем после тебя рассказывал нам Матеос, утвердил всех там в той мысли, что в тебе имели бы мы лучшего и примерного священника. -- Если ты согласишься ехать в Сигнах, я объявлю здесь мое обязательство от лица всего тамошнего общества, для чего именно я тебя туда отправил и сей час сделаю все, что для тебя нужно. -- Оставаясь же у настоящего своего господина, ты не можешь ничего надеяться доброго; его вина, как всем известно, столько велика, что погибель его кажется неизбежною, и я опасаюсь, что если ты от него не отстанешь, то не последовало бы чего худого и с тобою, а для того советую удалиться заблаговременно, чтоб последняя твоя, как говорит священное писание, не было горше первых. У нас же ты будешь жить спокойно, в полном удовольствии и совершенном уважении". -- Я отвечал ему на сие: "Милостивейший господин мой! до сих пор тело мое от самого младенчества терпит все испытания, как и вы несколько уже знаете; я привык переносить мое несчастие и мои нужды; -- терплю все и надеюсь, что рано или поздно бог призрит на меня с милосердием, помилует и избавит меня от зол моих. -- Я чувствую в полной мере то счастие, которое вы не по достоинству моему, но по одному только ко мне милосердию предлагаете, но я дал пред богом в сердце моем слово, чтоб не оставить несчастного моего господина; он оставлен всеми, и мое к нему усердие есть единственною теперь для него отрадою. Если же я изменю моему слову, то умножу болезнь его и горесть. -- Я поступаю так по слову евангельскому и не желаю другого счастия, кроме того, которое обещает оно в будущем веке. -- Богатство и удовольствие, которое, конечно, могу я получить у вас, для меня есть излишность и ничего мне не прибавит, кроме суеты и беспечности. -- Если богу угодно будет наделить меня оным, то я ничего теперь еще не терплю; но если оставлю несчастного, тогда потеряю все и, спасая от нужд тело мое, погублю душу. Но как вы расположены мне сделать благополучие, то я прошу вас всеуниженнейше обождать до тех пор, как Г. С. освободится на волю. Может быть, бог избавит его от сей беды, которую он навлек на себя, тогда я буду свободен от моего обещания и могу оставить его, будучи спокоен в моей совести". Затем я просил его, чтоб он для лучшего моего удостоверения по прибытии обратно в свое место прислал ко мне от всего общества бумагу о том, к чему он меня приглашает, и чтоб он из сострадания к моему хозяину не говорил никому об нашем разговоре, что, конечно, будет ему прискорбно, и, так сказать, приложим раны к ранам его. -- В заключение уверял его, что я с радостию исполню приказание общества и непременно отправлюсь к ним тот же час, как скоро буду свободен. Упрашивая его пощадить моего хозяина, я столько был растроган его положением или, лучше сказать, собственною моею чувствительностию, что даже плакал. -- Посланник, хотя чрезвычайно был недоволен моим ответом, однако обещал сделать все по-моему и только подтверждал, чтоб я его не обманул. При прощании нашем, смотря на то, что я был босиком, подарил мне на покупку обуви два рубля грузинскими серебряными деньгами. Состояние мое между тем день от дня становилось тягостнее. -- Каждое утро до восхода солнечного ходил я от лагеря, так, как на версту, к одному ключу и там, обремененный моею горестию, молился богу. Однажды, находясь в таком труде и проливая обильные слезы, остановил глаза мои на восходящее солнце. Оно было еще на самом всходе, и весь горизонт покрыт был как бы кровавыми облаками. От слез ли или от расстроенного моего положения показалось мне в тех облаках несколько человеческих голов, а над солнцем бегающие люди взад и вперед. Явление сие в такой привело меня страх и трепет, что я бросился лицом на землю и лишился памяти. -- В таком положении пробыл я более часа, как наши калмыки, пришедшие на сие место поить верблюдов, меня растолкали. Я увидел тогда солнце довольно уже высоко и не знаю, в бесчувственности ли или во сне то время находился. -- Приключение сие, как и вообще горесть мою, я старался сколько возможно скрывать от Г. С., опасаясь, чтоб не усугубить его страдания.

Войска на Гурт-Булахе простояли около полутора месяца. Трава была почти вся вытравлена, так что лошадей надлежало бы отгонять верст до 12 и более, но такая отдаленность со стороны горских хищников была опасна, почему в последних числах июля месяца выступили от Гурт-Булага к обширной долине Персеиду у старой Шамахи, стоящей на самой подошве Кавказских гор. В Гурт-Булаге воздух был очень приятный и здоровый, но в Персеиде нашли сухой и палящий. -- Поход с Гурт-Булага был весьма затруднителен, ибо к Персеиду надлежало спускаться по каменистой крутизне. Жители старой Шамахи по причине частых набегов от горских разбойников принуждены были, оставя свои дома, переселиться на другое место, которое называется новая Шамаха, или Ах-Су, по имени тамошней реки, что значит белая вода. От старой Шамахи от 15 до 20 верст на вершине горы есть крепкое и неприступное место Фит-Даги, к коему на некоторое расстояние идет только одна весьма узкая дорожка. -- В опасное время, при случающихся там беспокойствах, жители новой Шамахи и всей тамошней области собираются туда. -- При нашествии Ага-Магомет-хана на Грузию шамахинский хан не захотел подклониться под его иго и со всем народом удалился на Фит-Даго. Гористые места здесь покрыты были пажитями и составляли приятное зрелище. Вслед за войском прибыли сюда из России архиепископ армянский и находившийся в Петербурге посланником царя Ираклия К.-Ч.44 Главнокомандующий для пользы службы принял их с уважением и обласкал сколько возможно. -- Епископ послан был к шамахинскому Мустафе-хану с тем, чтоб он приехал в российский стан не так, как к неприятелям, но для изъявления дружбы. Они съехались в деревне Сагиан, стоящей на горе в нескольких верстах от Персеида. В тамошнем армянском монастыре епископ дал присягу хану в том, что он будет принят у нас как друг и свободно возвратится в свое место. По прибытии хана главнокомандующий принял его с приличным ему уважением и уверил, что российские войска во всей его области поступать будут приятельски. Хан с своей стороны говорил между прочим, что он ожидал и будто бы желал прихода россиян, и просил графа оказывать ему свое покровительство и защиту противу шаха, которого он почитает своим неприятелем. По отъезде хана епископ и К.-Ч. вздумали просить графа о прощении Г. С. Они хотели чрез то прославить свое имя и избавить нацию от того бесчестия, что один из их земляков будет вечно несчастлив. -- Как бы то ни было, однако епископ и посланник сколько много ни надеялись на благосклонность к ним великодушного графа, но вместе с тем знали и важность проступка Г. С. противу присяги и государства и потому не прежде приступили к ходатайству, как наперед чрез письма убедили шамахинского хана войти в общее с ними посредство. Хан на сие согласился и с своей стороны писал о том к графу убедительное письмо. Граф, желая сделать им удовлетворение единственно для того, что они могут оказать какую-нибудь услугу, приказал представить пред себя С. и в присутствии ходатаев и прочих чинов армии перечитал ему все его поступки, укорил неверностию к службе, нарушением присяги и сколь тяжкому подлежит он осуждению, потом даровал ему прощение и приказал возвратить ему саблю и все его имущество. Как скоро Г. С. освободился, то вместо того чтоб прославлять милосердие графа и помыслить о исправлении своих поступков, он принялся за прежнее ремесло. Тем армянам, которые еще его не знали, -- некоторым персиянам и другим простякам говорил и хвастал, что его не нашли виноватым и проч. Я понимал тогда уже по-русски многое, что говорят, и частию мог отвечать. Прислушиваясь иногда к разговорам в корпусе, а более всего по случаю заарестования Г. С., я имел уже настоящее об нем понятие и удивлялся как его необыкновенной страсти к хвастовству, так и тому, что он вовсе не чувствовал ни божияго к нему милосердия, ни графского благодеяния. Впрочем, будучи рад его свободе, я почитал уже и себя свободным воспользоваться первым благоприятным случаем в мою пользу, а между тем положил со всевозможным вниманием наблюдать за его поведением и, так сказать, ходить по следам его. По самохвальству его многие бедные армяне приходили к нему с разными просьбами как к человеку сильному, и он всякому обещал сделать удовлетворение. Люди сии почти всегда толкались у нашей палатки в ожидании милостей Г. С. Однажды они просили меня напомнить ему о своих нуждах; я знал уже, что мой господин их обманывает, но решился полюбопытствовать об его ответе и удостоился изрядных ругательств, что вмешиваюсь не в свое дело.

После сего С., услышав, что граф хочет послать к ганджинскому и шушинскому ханам с предложением вступить в подданство России,45 не упустил употребить сей случай в свою пользу, упросив архиепископа ходатайствовать у графа, чтоб оное посольство поручено было ему, за что обещал епископу прославить его между тамошними армянами и непременно довести их до того, что они придут к нему на поклон. Архиепископ охотно на сие согласился. Ходатайство его было принято, и С. послан к обеим ханам; так как и в самом деле он мог выполнить сие поручение по принаровке к свойствам персиян лучшим образом; а притом главнокомандующий имел весьма убедительную причину надеяться, что С. за дарованное ему прощение к заслужению же важной вины своей не оставит в сем случае употребить с истинным усердием всех своих способностей.

По отъезде его я, быв оставлен им по его обыкновению без всякого пропитания, вскоре получил с одним тифлисским жителем письма от помянутого сигнахского армянина, бывшего посланником от царя Ираклия и от доктора Матеоса. Первый писал ко мне, что он в рассуждении моего с ним положения распорядил все по моему желанию и убеждал скорее приезжать в Сигнах, а доктор Матеос, изъявляя в чувствительных выражениях свою ко мне любовь и сожаление о настоящем моем положении, между прочим писал, что как, по дошедшему до них слуху, тот майор, у которого я живу, оказался в важном преступлении, то для меня предосудительно и даже опасно находиться при таком человеке, почему и советовал, чтоб я скорее приезжал к ним, что он примет меня как родного сына и чтоб я на исправление нужд своих для отъезда занял бы на счет его сколько будет мне нужно; а сверх того, если есть на мне долги, то какие бы они ни были, он заплатит все, и сие письмо предъявил бы я для документа. -- В самом деле, Матеос был столько известный человек, что я легко бы мог у грузинских или тифлисских армян по предъявлении письма его достать денег сколько бы ни понадобилось. -- Я ничего не мог предпринять за отъездом С., ни же отвечать на сии письма по следующему происшествию, случившемуся на тех же днях.

Хан Нуралий, человек молодой лет 20, происходящий, как он называл себя, от крови законных государей Персии, по неудовольствиям бежал оттуда в Россию и находился в Кизляре. Главнокомандующий, как человек чувствительный, принял участие в его судьбе и взял с собою. Хан сей пользовался всеми возможными милостями графа, называл его всегда отцом и казался преданным ему со всею сыновнею горячностию. -- Он имел довольно большую свиту и весьма достаточное содержание; а сверх того, как было известно, граф хотел сделать его где-нибудь ханом. Он всякий день веселился за вечерним столом с своею компаниею и утешался с одними песенниками, которые имели весьма приятный голос и по большей части пели одну любовную персидскую песню, которая столько понравилась у нас в армии, что почти все ее вытвердили и пели. -- Днем ничем другим не занимался, как игрою или ристанием на лошадях по своему обыкновению -- словом, жил в полном удовольствии, особливо со времени побега дербентского хана, которого имение все отдано было также ему. -- Граф да и все совершенно уверены были в его преданности и по благодеяниям ему оказываемым имели право ожидать от него такого расположения. -- Надобно отдать справедливость, что персияне признательны и благодетельны, но только в своем месте, когда они повелевают сами, не состоят под чужою властию и живут под своим законом; в противном же случае никогда нельзя положиться постоянно на их верность. -- Подобно тому и Нуралий-хан, несмотря на все благодеяния, выбирал только удобнейший случай, чтоб настоящее благосостояние свое променять на неизвестное; впрочем, план его, думать надобно, был, по его мнению, самый блистательнейший, ибо он затеял покуситься на жизнь своего благодетеля и погибель всего войска. -- По их заключениям, когда главнокомандующий будет убит, тогда уже и все побеждено. -- Иуралий-хан, пользуясь отменною доверенностию и благорасположением графа, тем свободнее мог располагать своим замыслом и приспособлять его к выполнению, а как ему ни в чем не было отказываемо, что составляло его удовольствие, то он забрал в свиту свою человек до ста персиян под предлогом верблюдников, конюших и прочих служащих. -- Мустафа, хан шамахинский, приезжал в корпус не один раз и с ним видался. -- Нуралий, сверх того, нередко посылал из своей свиты в Шамаху для закупки некоторых потребностей и посредством сего или каким другим способом сделал с Мустафою заговор, который вскоре бы приведен был в действие, если б нечаянный случай не обнаружил оного.

Некоторые говорили, что будто бы схвачен был один из его свиты, посыланный с письмом к шамахинскому хану; но достовернее то, что когда Нуралий с своею свитою занимался беганием на лошадях, тогда упала с него шапка. Один из приставленных к нему для надзирания чиновников, из перекрещенных горцев, который был при нем и за переводчика, заметил при сем выпавшее из шапки завернутое по персидскому манеру письмо и осторожно оное скрыл. -- Нуралий, может быть, в тот день не нашел удобного случая переслать его, а возвратясь в лагерь, и вовсе о том забыл. Письмо тотчас представлено было к графу и переведено. Нуралий писал к Мустафе уже в последний раз и назначал день и час, когда он должен был напасть нечаянно на лагерь и прямо на ставку главнокомандующего; он же в то время с своими храбрыми людьми будет в готовности, нападет с ним вместе, и, когда таким образом убьют главнокомандующего, тогда все будет побеждено. -- По приказанию графа палатку Нуралия-хана окружили ночью и без всякого почти шума обложили его оковами и отправили куда приказано. Свита его также вся была захвачена; у всех нашли в готовности потребное оружие, которое иметь было им воспрещено и которое они приготовили тайно -- по сему самому приняты были все меры осторожности. Письма, доставленные ко мне из Сигнаха, также распечатанные, и я не мог иначе отвечать на них, как только словесно, тому, кто их доставил, опасаясь, чтоб не навлечь на себя какого-либо сомнения. Шамахинский хан, узнавши о участи своего соумышленника, тотчас убежал и оставил город.46

Между тем войско находилось в трудном положении. От чрезвычайных жаров и употребления плодов появились в оном болезни, и сего несчастия ничем другим отвратить было не можно, кроме запрещения привозить фрукты, для чего поставлены были везде караулы. Лошади, верблюды и быки большею частию попадали от недостатка в фураже, ибо трава была почти вся или вытравлена, или выгорела, а напоследок сделалась и вредною по серному свойству земли; притом же наступила ненастливая погода и дожди. Посему граф дал повеление немедленно выступить к Шамахе, которая хотя не далее была как верст на 15, однако переход сей за недостатком лошадей, верблюдов и волов для перевозки тяжестей был очень затруднителен.