Дядя Мустафы-хана Гасим-хан, человек престарелый, по опасности от своего племянника жил у шакинского хана. Узнавши о бегстве Мустафы, прибыл в Шамаху и заступил его место. -- Сей престарелый хан вышел на встретение войску и с предложением подданства своего России сам ввел главнокомандующего в крепость. Граф весьма был доволен поступком сего хана и тут же торжественно поздравил его действительным владетелем Шамахи,47 который с своей стороны в собрании всего войска дал присягу в верности подданства. Ему поднесены были в дар на большом серебряном блюде золотые и серебряные деньги, равно другие знатные подарки. Сия церемония сопровождаема была пушечною и ружейною пальбою. -- По тамошнему обыкновению дети во весь день кричали провозглашение Гасим-хана владетелем, а вечером как лагерь, так и город были иллюминованы. {При сем прилагается точный вид церемониала.}
Отсюда главнокомандующий отправил часть войска к Гандже под начальством генерала Булгакова в помощь царю Ираклию, который, как выше сказано, желал отмстить бедствие своего отечества и впервые пошел противу ганджинского хана, который был путеуказателем шаховым войскам и с своими войсками находился всегда впереди. Архиепископ и посланник Ираклия отправились с теми же войсками. По выходе их возвратился и мой господин из своего посольства с некоторыми данными ему там в подарок вещами, для которых, собственно, он и ездил. Во-первых, я объяснил ему о претерпенных мною трудностях и нуждах, ибо он при отъезде своем не оставил мне на пропитание ни копейки; а потом о приглашении грузинского посланника и доктора и даже показал ко мне их письма, несмотря на то, сколько много написано было в них на счет его неприятного. -- Мушкурские армяне подтвердили ему как то, что письма сии действительно справедливы, так и то, что сигнагский армянин еще во время его ареста приглашал меня ехать с ним с обещанием знатных наград, о чем было молчано по собственному моему великодушию, чтоб при его несчастии не причинять ему нового огорчения. -- Г. С., приняв на себя всегда готовый у него на таковые случаи вид, дал мне почувствовать, что я опять впал в заблуждение и стал жалеть обо мне. Потом вновь наговорил мне множество нелепых обещаний и убедительным тоном, изъявляющим истинное и совершенное во мне участие и расположение ко всему для меня доброму, советовал и даже просил меня потерпеть только до возвращения в Россию. Сими последними словами он более всего мог меня обезоружить, заставить отказаться от путешествия в Сигнах и остаться при нем.
Войска терпели в Шамахе, или Ах-Су, также немалую нужду оттого, что по глинистому здесь свойству земли от выпадавших часто дождей сделалось так вязко, что невозможно было ходить, а более всего, что в продовольствии имели большой недостаток. Посему главнокомандующий решился для препровождения зимнего времени искать лучшего места и на сей конец дал повеление выступить к Мугана-Чолу, т. е. Муганской степи, простояв в Ах-Су около трех недель, что было уже в сентябре месяце. -- При выходе войск Гасим-хан подтвердил присягу свою в верности, и граф не имел никакой причины сомневаться, чтоб облагодетельствованный им старик нарушил оную тогда, когда единственно от графа ожидал устроения своего благополучия.
Мугана-Чол от новой Шамахии лежит в левой к юго-востоку. Поход нам продолжался трои суток. -- На некоторое от Шамахи расстояние сблизились мы с рекою Кур, впадающею в Каспийское море; на сем походе войско претерпело от глинистого грунта новое затруднение. Но, с другой стороны, много имело отрады и вместе с тем пользы от гранат, во множестве растущих по берегу Кура, коими оно пользовалось с совершенным изобилием на дороге; также в виду войска бегали стадами олени, но по слабости лошадей не имели никакой возможности за ними гоняться. Войско остановилось и поставило лагерь при реке Куре, на весьма пространной и приятной луговой долине; казацкие же полки под командою генерала Платова перешли на другую сторону реки, на Мугана-Чол, куда и все лошади и другой скот были переправлены. -- Войско любимому предводителю своему построило можно сказать в короткое время двухэтажный деревянный дом, какового не было и у частных владетелей персидских.
Муганская степь есть единственная и обширнейшая из всех степей Персии, но могла быть полезна для армии только в то время, в которое на нее пришли: она по всему ее пространству, как и лагерное место, покрыта лучшею и полезною травою потому, что селитряное свойство земляной подошвы сообщает ей некоторую соленость, которая для скота полезна и выпадающий снег тотчас растворяла; но с весны до наступления осеннего времени пространство степи сей есть жилище, или, так сказать, царство бесчисленного множества змей и других многоразличных вредных и ядовитых пресмыкающихся гадов. Воздух делается тогда тяжелый, горький и совсем неудобный к дыханию, так что и в некотором от нее расстоянии нельзя сносить оного; шум же и свист шипящих змей бывает слышим проезжающими издалека; словом, что в продолжение весны и лета ни человек, ни же какой-либо скот или зверь к сему месту приблизиться не может. Войско для зимованья построило землянки. При сем случае и здесь выкапывали множество змей; некоторые из сих ядовитых животных были в окружности около 12 вершков. Вслед за войском доставлен был на плоскодонных судах, называемых кираджи, провиант и вино, также и военные снаряды, а река Кур снабжала армию во множестве рыбою: осетрами, севрюгою и красною рыбою (газель-балык), у которой вся внутренность наполнена вкусным жиром, употребляемым по всей Персии в пищу и для освещения. Ловлею занимались более казаки, а частию и маркитанты. -- В лагере многие, по персидскому манеру, жаркую рыбу подправляли еще толчеными грецкими орехами с соком кислых гранат, каковое кушанье называется на-персидски фисень-жан, в которое употребляют также и лимонный сок. Пшена сорочинского навезено было во множестве, из которого делали плав, и вместо масла употребляли при том помянутый жир газель-балыка. Нельзя лучшей желать стоянки, какова была на сем месте. Войско, будучи довольно уже изнурено, здесь, так сказать, ожило и при совершенной безопасности имело полное изобилие, удовольствие и веселие. Талышинский хан, салиянский султан, некоторые из знатных персиян Гилянской провинции и несколько из таких, кои, быв родственники каких-нибудь владетелей, по обычаю персов сперва укрывались от них по другим местам, потом, узнав о благодетельности и щедрости графа, пришли с объявлением своего усердия и подданства и многие даже готовы были сражаться противу своих единоверцев вместе с российскими войсками, зная, что в продолжение зимы не приступят ни к какому действию и что до весны весьма много еще найдется способных случаев первым вместо усердия и услуг поступить по-неприятельски, а последним бежать и пристать к стороне своих единоверцев к противодействию россиянам. -- Несмотря на сие, главнокомандующий принимал их с обыкновенным своим великодушием и благосклонностию и давал каждому приличные подарки и награды, ожидая, что хотя некоторые из них останутся верными и могут оказать какую-нибудь пользу. Вскоре после сего прибыл в армию из Петербурга находившийся под покровительством российского двора прежний владелец Гилянской области, или провинции, Муртаза-Гули-хан,48 бежавший из своего владения в Россию для спасения себя от тиранства родного его брата Ага-Магомет-хана персидского, который, убив мать сего хана, грозил и его сварить в котле, -- в армию прислан он пз Петербурга с тем, чтоб возвращено было ему его владение. Вследствие сего главнокомандующий послал в разные места Персии прокламации, что с наступлением весны российские войска начнут военные действия. Сверх того, употреблены были многие шпионы из армян и частию надежных персиян разведать тайно о расположении и состоянии персов. -- Впрочем, и без того известно, что российская армия без всякого препятствия могла идти внутрь Персии куда только угодно, лишь бы, судя по состоянию и количеству российских войск, не было недостатка в продовольствии оного. Не говоря о частных владетелях, сам шах, который и не был в готовности, не мог выставить таких сил, которые бы в состоянии были противодействовать российскому воинству, тем более что они не имеют или по крайней мере не имели в то время артиллерии и страшатся действия ее. Одно завоевание Дербента, который есть ключ Персии и называется у персиян железными воротами, привело их в трепет. {Поелику персияне верят древним своим преданиям, что когда вооруженные христиане войдут в железные врата, то тогда воспоследует всеконечная гибель мусульманскому роду, посему богатые жители, все свое имение распродав, отправились далее к Шаму, т. е. к Дамаску.} Но полученное известие о кончине государыни императрицы Екатерины II49 остановило дальнейшие военные действия. Между тем происходила в войсках со всею церемониею присяга на верность подданства вступившему на престол государю императору Павлу I. А 6-го числа января 1797 сделана была на реке Куре иордань,50 и день крещения празднован самым торжественным образом; все войско стояло в параде, а по окончании водоосвящения производима была чрезвычайная пальба так, что персияне и армяне, не слыхавшие таких громов, объяты были страхом и удивлением.
После сего в продолжение двух месяцев находившиеся в стане салиянский султан, талишский хан и многие другие под разными предлогами один после другого возвратились в свои места и разнесли слухи, что российские войска скоро оставят Персию. -- По сему поводу персияне предались своевольствам и начали по дорогам производить грабежи и убийства. Старик, шамахинский хан Гасим, забыв все благодеяния графа, также взбунтовался и занялся разбоями. Ожидая, что по выступлении российских войск племянник его возвратится на свое место, а он должен будет опять бежать, то посредством насилий собирал с богатых шамахинских жителей, своих подданных, контрибуцию, а просто сказать, грабил их, дабы запастись деньгами. Прежде нежели армия выступила с Мугана-Чола, со мною произошли следующие приключения. Салианский султан при отъезде своем обещал Г. С. подарить мальчика и девку из грузинских пленных за услугу его, оказанную ему в получении от графа подарков. Г. С. для получения мальчика и девки отправил меня с одним казаком в кибитке, выпросив для пропуска нашего билет. Сверх того, поручил мне разведать в Салиане, как думают и что говорят персияне о нашей армии. По необыкновенной скупости своей не дав нам на дорогу ни одной копейки, сказал, что везде будут давать нам все, как скоро объявим, что мы служители А. Б. На дороге увидели мы несколько убитых персиян и сами ежеминутно подвержены были опасности от набегов персиян или горских разбойников.
Салиан стоит ниже к Каспийскому морю. Мы ехали около берега Куры; две ночи укрывались в лесу и, где должно переправиться в Салиан, приехали на третий день. Персиянин, переправивший нас на другую сторону реки, требовал за перевоз, но мы, не имея чем ему заплатить, сказывали, что посланы от А. Б. к их султану, но персиянин самым усердным образом ругал и А. Б., и нас. Султан также не был расположен оказать уважение к посольству Г. С. Он не допустил нас к себе под предлогом занятия свадебными делами своей дочери, которую выдавал за талишского хана, однако же сделал с нами по крайней мере ту милость, что чрез своего чиновника приказал отвести нам квартиру у одного персиянина из роду Салиан-лу, {У персиян есть несколько главных родов, имеющих собственные названия.} с тем чтоб нам равно и для продовольствия лошадей давано было все потребное. Сей персиянин по своей бедности весьма недоволен был нашим к нему прибытием и в продолжение с лишком трех недель нашего там пребывания в ожидании от султана ответа ругал нас беспрестанно, и беспокойство и хлопоты составляли главную для него неприятность нашего постоя. Казак только примечал, не разумея персидского языка, а я столько понимал силу брани, что надлежало иметь всю осторожность, чтоб не быть убитыми. Я переносил все с терпением и советовал товарищу моему сколько можно ласкаться к персиянину, несмотря на его брани. -- Чтоб менее быть у него на глазах, мы целые дни проводили на рыбной ловле, производимой посредством закола. Кур в сем месте столь изобилен осетрами, белугою, севрюгою и прочею рыбою, что подобного лова, кажется, нельзя найти в целом свете, ибо рыбу из реки вынимают, как из садка. Кроме собственного продовольствия тамошних мест нагружается множество приходящих от Каспийского моря судов, и за всем тем изобилие ловимой рыбы простирается до того, что из нее вынимают напоследок одну только икру, а мясо бросают опять в воду. В прогулках моих я не пропускал прислушиваться к разговорам персиян об нашей армии, и что она пройдет назад, было на языке у всех.
Дома в Салиане большею частию из камыша, вымазанные глиною, а некоторые складены из необожженного кирпича. Здесь удивлялся я талишским коровам, они самого большого роста, как голландские, и на шее имеют горб в пол-аршина, как у верблюдов на спине. Мне сказывали, что в самом Талише у коров горб сей еще больше, даже до аршина. Такой породы коров, кроме Талиша, нет нигде, что приписывают действию тамошнего климата. Салиан хотя от Талиша недалеко, но, как говорили мне, по привозе туда талишских коров горб у них уменьшается. Впрочем, известно, что многие той породы коров вывозили в Астрахань и в другие места, но там горб их мало-помалу пропадал, а в приплоде и вовсе оного не было.
Хозяин кормил нас наместо хлеба жареною рыбою в масле газель-балыка. -- Не видя здесь никогда хлеба, я спросил однажды хозяина, для чего он не дает нам хлеба, но он отвечал, что по всей Салианской области никто его не употребляет и не знает. Желая удостовериться в сей новости, я спрашивал там многих престарелых персиян; но они все даже с клятвою уверяли меня, что хотя они и видят у других народов хлеб в употреблении, но ни они, ни их отцы и деды никогда его не едали; что главная пища их состоит из пшена; а хлеб у них в неупотреблении до того, что когда надобно бывает унять дитя или малолетнего, то первая для них угроза состоит в том, что им дадут хлеба. Таким образом, любопытствуя в Салиане о всем, что мне встречалось, я между тем примечал, что за мной присматривали, и напоследок очень прилежно по следам моим ходил какой-то персиянин повсюду. -- Султан к себе не допускал и не давал никакого ответа; я и казак явно почти видели, что нам предстоит опасность. В исходе второй недели поста, будучи на реке, увидел я в не дальном от Салиана расстоянии многие армянские селения, пришедшие на судах из Гилянской области, с острова Анзали, где стоял небольшой российский корпус. По причине оказываемых ими усердия и услуг они при отбытии оного корпуса ожидали со стороны персиян мщения и смерти, и для того шли в Мугана-Чол к главной армии, чтоб с оным дойти до Баки, а оттуда отправиться в Россию. -- Я решился, не упуская далее времени, адресоваться к находившемуся в Салиане одному российскому кавалерийскому майору В...ну, который по сделанному с султаном переговору послан был туда от графа вроде консула по предмету доставления в армию по реке Куру провианта и по закупке здесь рыбы российскими купцами, приезжающими из Астрахани. Я пошел к нему с казаком поздно вечером, чтоб не быть примеченными. В некотором расстоянии от его квартиры мы увидели несколько человек персиян и потому заключили, что они кого-нибудь караулят. Опасность наша слишком была очевидна, но Г. В. в тот вечер, будучи занят своими удовольствиями, не допустил нас до себя, несмотря на все представления о неизбежной нашей гибели. -- Находившийся при нем в услужении россиянин из астраханских жителей сказал мне по-персидски, что В. по любовной интриге находится и сам почти в неизбежной опасности, но нимало об ней не беспокоится. -- Мы принуждены были ожидать до другого вечера. -- Перешептывание хозяина нашего с своими домашними явно открывало нам, что погибель наша весьма близка, но Г. В. не допустил нас и на другой вечер по той же причине; в третий вечер слуга его сказал нам тоже, что никак не можно доложить об нас и отлагал до следующих суток, но я решительно настоял, чтоб консул к нам вышел, а казак, вышед из терпения и забыв всякое уважение, начал тут кричать насчет консула все, что только отчаяние могло ему внушить, и, таким образом, г. консул не мог от нас отделаться. Он позвал к себе меня одного; я, пересказав ему наше положение, просил, чтобы он постарался спасти хотя одного казака, которому по своей одежде и незнанию персидского языка совсем невозможно избегнуть предстоящей опасности. -- Г. В. столько был нетерпелив, что в продолжение моего разговора, не дослушивая слов моих, несколько раз выходил в другую комнату, где, по-видимому, находился предмет приятнейшего для него занятия, чем жизнь двух человеков и исполнение своей должности; а в заключение сказал только то: "Хорошо, я постараюсь, ступай домой", -- и с тем меня оставил. Из сего ответа уразумел я, что он вовсе не помышлял о средствах к нашему и собственному спасению и что отнюдь не должно полагать на него надежды. -- С величайшим страхом пришли мы с казаком на свою квартиру другою дорогою и последние две ночи не смели заснуть, опасаясь быть убитыми во сне. -- Я писал о сем неоднократно к С. с надежными людьми, но он отвечал мне только то, чтоб я старался скорее взять девку и мальчика и говорил бы о себе, что я слуга А. Б. Не находя никакого средства к своему избавлению, я решился прибегнуть к хитрости. -- В следующий день утром, вышед по обыкновению с квартиры и возвратясь назад весьма скоро, с торопливостию объявил хозяину, что получил от своего господина письмо к султану, и просил его к нему меня проводить, сказав при том, что армия наша идет к Салиану. -- Весть сия была очень грозна, и меня тот же час проводили к султану. Показывая ему одно армянское письмо, писанное ко мне от С., которое будто бы получил сейчас на реке, сказал, что Г. С. свидетельствует ему свое почтение и просит приготовить у себя для него квартиру и что войски уже выступают в Салиан. Султан отвечал мне, что он приготовит все нужное, и приказал, чтоб я как можно скорее отправился назад, ибо Г. С. может понадобиться и повозка, и я сам. Опасаясь, чтоб меня не перехитрили, то дабы удалить всякое подозрение, я вызывался, что С. может обойтиться и без меня и что я, если он прикажет, буду дожидаться его здесь. Но султан струсил в самом деле и, боясь обнаружить свое неблагонамерение, отправил нас в тот же час. -- Переправясъ чрез реку, мы погоняли лошадей без пощады, не разбирая дороги, и столь были поспешны, что к вечеру приехали в корпус. Я пересказал С. о первом приеме султана, о наших страхах и о Г. В., но С. твердил свое, что, конечно, я не говорил об его имени и что потому единственно получили мы столько затруднений и опасности. Я принужден был на сие сказать уже ему откровенно, как мало знают и уважают А. В., и в самом начале объяснил подлинником брань перевозчика.
Г. С. нашел я в это время очень скучным от того, что прибытки его за отъездом бывших в стане именитых персиян, пресеклись, а при том, к сугубой горести его, приехал к нему из Астрахани престарелый брат его, человек очень почтенный, который, по слуху о знатности своего брата, им воспитанного, думал получить от него какое-нибудь пособие. -- Но бедный старик ошибся самым жалким образом. -- Он, как в Астрахани всем известно, был богатый человек, но оскудел по милости своих приказчиков. Господин мой, меньший его брат, с своей стороны по силе возможности также содействовал к его разорению, когда Г. С. пришел в совершенный возраст, то брат послал его в дагистанский город Андрея купить там марены и шелку, отправив с ним 8000 рублей. Г. С., остановясь в Кизляре, в продолжение 6 месяцев оные деньги прожил в свое удовольствие, а потом, не смея возвратиться к брату, вступил в службу и, по счастию, наконец добился до чинов. -- Старик, не видавши его много лет, усердно желал иметь удовольствие с ним видеться и, между прочим привезши с собою в корпус несколько тюков курительного табаку и остальное домашнее серебро, надеялся при помощи своего брата сделать оборот и сколько-нибудь поправить худые свои обстоятельства, но С. отказал ему и в куске хлеба, за то, что был им воспитан как отцом и за то, что лишил его знатного капитала, если полагать в счет и прибыль, какую мог он получить от оборота 8000 рублей. -- Но сего еще не довольно: старик ходил в старой худой одежде, и когда С. стали указывать на бедность его, то он говорил всем, что от него будто бы определено брату из его доходов ежегодной пенсии по 1000 рублей в год, но что брат его пьяница и вообще дурного поведения, так что какие бы ни были деланы ему пособия, но в лучшем положении увидеть его нельзя. Таковое бесчестное хвастовство причинило старику жестокие огорчения, ибо, не зная настоящего дела, многие над ним издевались и укоряли худым поведением. Он столько был тронут поступком неблагодарного своего брата, что, проклиная час его рождения, с глубочайшею горестию объяснял мне свое несчастие и оскорбление, говоря, что он доселе все переносил великодушно, но злодейство брата убивает его совершенно. Может быть, сие обстоятельство в продолжение времени дошло бы между ими до важной истории, если бы не наступил вскоре поход к Баке.51 Г. С. послал меня с своим денщиком отвезти наперед в Баку на повозке некоторое его имущество, между которым была всякая всячина, набранная им кое-где. Я просил у него на дорогу или денег, или припасу, но он по безмерной своей скупости не дал ничего и опять посылал было меня с одним своим именем А. Б., но я напомнил ему, сколь много терпел уже я сраму и голоду от его имени без денег, за каковое справедливое представление он едва меня не прибил, запрещая впредь пред ним не отвечать, и в заключение сказал, что я буду получать пищу от денщика, которому он также ничего не дал. Первый день дороги прошли мы благополучно и ночевали в одном караван-сарае, где остановилось еще человек восемь проезжающих торговых людей, персиян и армян. Товарищ мой начал ужинать свой хлеб; я пришел было к нему, но он объявил мне, что поделиться со мною не может потому, что ему самому будет недостаточно, что хлеб дается ему казенный, так как и сам он принадлежит государю, и для него одного принимает все трудности, не требуя больше ничего, что его судьба и солдатское звание ему определили, и потому не может никто отнимать у него того, что дано ему государем; г-н же майор, отправляя меня, должен был дать мне на пропитание из своего кармана, а не на счет солдатского казенного куска, чтоб и его уморить с голода, -- приводя к тому и другие неоспоримые резоны. Видя, что у бедного денщика в самом деле было больше ума, нежели хлеба, я признал доказательства его справедливыми. -- На другой вечер остановились мы в двухэтажном большом караван-сарае, выстроенном для проезжающего купечества со всеми потребностями и таким образом, что в нем при случае нападения от разбойников можно защещаться, как в крепости. {Вообще в Азии существует благодетельное для человечества обыкновение, что богатые люди на проезжих дорогах строят для путешественников подобные караван-сараи, или вырывают колодцы, или делают мосты, смотря по месту, где сие необходимо нужно.} -- Здесь также нашли мы несколько человек проезжающих, у которых для памяти усопших родственников их выпросил хлеба и сыра, коими поделился с моим товарищем, который доедал уже последний кусок своего провианта. Наутро от сего места проехали мы не более двух верст, как наступила глинистая вязкая дорога. -- Лошади наши от недостатка в корме были тощи и при трудности дороги едва могли переступать, а наконец одна из них пала. Глина прилипала так к колесам, что чрез несколько оборотов совсем их покрывала. Нам надлежало на каждом почти шагу ее очищать и пособлять лошадям тянуть. Было уже за полдень, как мы выбились из сил до того, что оба плакали. Тяжелый нефтяный запах, от грунта земли происходящий, морской ветер и дождь -- все усугубляло наше мучение. К счастию, наехали на нас купцы персияне и по убедительной просьбе моей помогли лошадям дотащить повозку нашу до того места, где дорога набучена камышом и хворостом, и рассказали, как найти для ночлега деревню, чрез которую должны мы ехать. Судить о трудности сей дороги можно по тому, что грязь до набученной дороги хотя не более простирается как на четыре версты, но мы провели тут почти целый день. -- В деревню пришли мы к вечеру и там кое-где бедным лошадям набрали сена, смешанного с камышом. Жители сей деревни по случаю похода войск все разбежались, и мы ночевали в ней одни. Чтоб дать лошадям собраться с силами, простояли тут еще сутки. Место здесь гористое и для проезжающих в зимнее время очень опасное, ибо при наносе снега проезжающие по незнанию дороги попадаются в глубокие ямы и погребаются под снегом; таковых несчастных видел я тут в разных местах несколько человек. От деревни надлежало подниматься в гору примерно верст до 5, а после того спуститься уже прямо к Баке. Несмотря на сие малое расстояние, довольную пологость горы и на наши пособия, лошади едва доплелись до вершины пред вечером. Оставя товарища моего на горе, пошел я в Баку {При сем прилагается вид города Баки.} отыскать дом одного известного армянина, который С. знавал в Астрахани, но за смертию его адресовали к его вдове и зятю. Они охотно согласились принять пожитки С., и я тот же час возвратился к товарищу и привел его с собою в дом. У вдовы был малолетний сын, который вечером читал азбуку; чтоб помочь себе в голодных обстоятельствах, я не упустил при сем случае показать мою ученость и усердие, поправляя его ошибки. Хозяйка и ее зять весьма были мною довольны и с честию приглашали за свой стол; по моей милости и товарищ был накормлен хорошо. Я пробыл у них с неделю и прилежно занимался учением ее сына, толковал также о законе и был за сие усердно угощаем.